Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал»,
Институт национального проекта «Общественный договор»,
Фонд «Информатика для демократии»
Российские альтернативы
(Третьи Ходорковские чтения)
24 октября 2008 года, г. Москва,
ПРОГРАММА
Тема: 2003—2008. ЧТО ЖДЕТ СТРАНУ?
Открытие Чтений (1)1 – Рогинский Арсений Борисович, Международный Мемориал, председатель Правления.
Вступительное слово (2) — Шмидт Юрий Маркович, адвокат, председатель Российского комитета адвокатов в защиту прав человека.
I сессия:
«2003—2008. Результаты, издержки, упущенные возможности.»
Модератор: (3, 5, 7, 9, 11, 14, 16, 23) Шевцова Лилия Федоровна, ведущий исследователь Московского Центра Карнеги
1. Панельная дискуссия:
(4, 13, 26) Ворожейкина Татьяна Евгеньевна, независимый исследователь.
(6, 25) Гудков Лев Дмитриевич, директор Аналитического центра Юрия Левады.
(8, 24) Паин Эмиль Абрамович, профессор МГУ, генеральный директор Центра этнополитических и региональных исследований.
(10, 22) Михник Адам, главный редактор «Газеты выборчей».
2. Общая дискуссия.
(15) Кременюк Виктор Александрович, профессор, заместитель директора Института США и Канады РАН,
(17) Розов Николай Сергеевич, профессор НГУ (Новосибирск),
(18) Шейнис Виктор Леонидович, главный научный сотрудник ИМЭМО РАН,
(19) Урнов Марк Юрьевич, председатель Фонда аналитических программ «Экспертиза»,
(20) Делягин Михаил Геннадьевич, директор Института проблем глобализации,
(21) Вишневский Борис Лазаревич, публицист, политический обозреватель.
II сессия:
« Сценарии для России. 2008—2009»
Модератор: (27, 29) Драгунский Денис Викторович, главный редактор журнала «Космополис»
1. Панельная дискуссия:
(28) Сатаров Георгий Александрович, президент фонда «Информатика для демократии».
(30) Ясин Евгений Григорьевич, президент Фонда «Либеральная миссия».
2. Общая дискуссия.
(31) Клементи Марко, НИЦ Мемориал (Санкт-Петербург),
(32) Боганцева Ирина Владимировна, директор Европейской гимназии,
(33) Алексашенко Сергей Владимирович,
(34) Лукьянова Елена Анатольевна, профессор юридического факультета МГУ, адвокат.
III сессия:
«Демократия как проблема»
Модератор: (35) Липман Мария Александровна, главный редактор журнала «Pro et Contra»
1. Панельная дискуссия:
(36, 44) Аузан Александр Александрович, президент Института национального проекта «Общественный договор»,
(37, 45) Ковалев Сергей Адамович, глава Международного Мемориала.
(38, 46) Кара-Мурза Алексей Алексеевич, заведующий сектором философии российской истории Института философии РАН,
2. Общая дискуссия.
(39) Великанов Кирилл Михайлович, инженер,
(40) Тагиева Татьяна Юрьевна, президент Центра поддержки гражданских инициатив «Открытое общество» (Екатеринбург),
(41) Шейнис Виктор Леонидович, главный научный сотрудник ИМЭМО РАН,
(42) Долгин Борис Семенович, заместитель главного редактора, научный редактор «Полит.ру»,
(43) Сатаров Георгий Александрович, президент фонда «Информатика для демократии».
Закрытие Чтений — (47) Рогинский Арсений Борисович, Международный Мемориал, председатель Правления.
----
Приложение:
(48) Эмиль Паин. От Федерации к Империи: оценка политической тенденции в условиях региональных конфликтов и мирового кризиса.
-----
Открытие Чтений и вступительное слово
(1) А.Б. Рогинский: Дорогие участники конференции! Позвольте открыть нашу встречу. Нашу конференцию «Российские альтернативы». Она уже третья.
Сначала о программе. Она у вас есть. Как и раньше, у нас три сессии. В дискуссиях по выступлениям могут принимать участие все присутствующие. В программе одно, но серьезное изменение – во второй сессии. Причин несколько, но главная следующая: буквально вчера закончено исследование, обобщившее результаты «мозгового штурма», проведенного несколько дней назад группой экспертов (почти все они находятся в этом зале) на тему «Сценарии для России. 2008—2009». Мы полагаем важным познакомить вас с этими результатами. Представит исследование Георгий Александрович Сатаров, а комментатором будет Евгений Григорьевич Ясин.
На нашей конференции точкой отсчета мы избрали 2003 год. Нам кажется, что этот год был рубежным и знаковым в жизни страны. И не в последнюю очередь потому, что именно в этом году был арестован Михаил Борисович Ходорковский.
Для тех, кто впервые присутствует на нашей конференции, хочу сказать, что хотя она в подзаголовке называется «Ходорковские чтения», но посвящена не Ходорковскому. Она посвящена тем проблемам, которые ставит и продолжает ставить он, тем проблемам, которые ставит перед нами его жизнь, та драматичная ситуация, в которой он находится.
Вообще-то о самом Михаиле Борисовиче на «Ходорковских чтениях» мы не говорим, но в этот раз мы не можем не сделать исключения. Завтра исполняется ровно пять лет со дня его ареста. Пять лет – это очень много. Особенно, если учитывать, что прошли они в тюремных условиях. Пять лет под прессом выдержать очень сложно. Ему это удалось. Удалось выдержать и сохранить себя.
Вы помните, что во время нашей прошлой, второй конференции он держал голодовку в поддержку Василия Алексаняна. Удивительно, но голодовка завершилась победой. Пусть отчасти, но все-таки победой. Надо об этом помнить. Надо помнить, что буквально несколько дней назад он был выпущен из карцера, куда попал из-за своего интервью…
У вас в руках два письма Ходорковского: чуть более раннее адресовано организаторам Ходорковских чтений, полученное вчера – участникам Чтений. Понятно, что далеко не все согласны с соображениями, высказанными в этих письмах. Но дело ведь не в этом. Дело в том, что мы видим: он продолжает действовать, продолжает думать. И хочет быть понятым, услышанным.
Но лучше не мне говорить о Ходорковском. Пусть скажут о нем те люди, которые с ним в течение последних пяти лет встречались. Я передаю слово адвокату Михаила Борисовича Юрия Марковичу Шмидту.
(2) Ю.М. Шмидт: Мне дали слово на три минуты. Три минуты для адвоката – это своеобразная «китайская казнь», но тем не менее я постараюсь сказать хотя бы о том, что больше всего интересует людей. При встрече со мной они всегда задают один и тот же вопрос: ну как он? «Что «как»?», — спрашиваю я. «Как его физическое состояние? Как моральное?» Сразу скажу: физическое состояние – это табу. Еще четыре года назад он запретил мне отвечать на этот вопрос. Его моральное состояние, я думаю, не нуждается в особых комментариях. По его активной общественной деятельности вы можете понять, что он находится в великолепной интеллектуальной форме. Живо интересуется всем происходящим в стране и мире. По мере своих сил старается принимать активное участие и в этих событиях, и в этой жизни.
За четыре года и восемь месяцев (точный срок моей работы по этому делу) я видел его в подавленном и угнетенном состоянии два раза. Первый раз – когда арестовали Светлану Бахмину. Второй – когда он узнал, что принято решение банкротить ЮКОС. Я хорошо запомнил этот день, когда он несколько раз с горечью повторял: «Ну, хорошо, забрали акции, забрали все… Но какая польза для страны банкротить такую компанию?!» Сегодня вы видим, какая «польза» от банкротства лучшей и самой успешной компании страны…
Наша работа с ним строилась в зависимости от того, как много было профессиональных вопросов. Но в последние полгода следствие почему-то вдруг перестало спешить… Вам, вероятно, известно, что срок следствия и содержания под стражей продлен до 3-го февраля. Вероятно, это очень мудрый поступок власти. Представляете себе: на фоне углубляющегося кризиса вот сейчас в ноябре начать бы еще слушать дело Ходорковского. В каком положении они были и как бы себя чувствовали… Поэтому, предвидя некоторые последствия, они решили под совершенно надуманным предлогом продлить следствие. Они даже не потрудились вбросить очередную порцию макулатуры, чтобы как-то легитимировать удлинение срока. Просто повторили то, что было написано в предыдущем постановлении о заключении под стражу и автоматом (как и все, что делается по делу Ходорковского) срок был продлен.
Готовясь к этому короткому выступлению, я перечитал все работы Михаила Борисовича, начиная с первой, широко известной, написанной в 2004 году, — «Кризис либерализма…» Той самой работы, которая вызвала крайне неоднозначные оценки в либеральном сообществе, а в нелиберальном сообществе была принята как чуть ли не капитуляция перед властью, отход от своих принципов и убеждений. Так вот я могу утверждать (всем советую перечитать все подряд), что вы увидите: ни одному своему принципу Михаил Борисович не изменил, ни от одной своей позиции не отошел, и ничего капитулянского ни в одном интервью, ни в одной из статей не найти. (При «большом желании», конечно, известные люди могут найти и то, чего нет и в помине.)
В последний период, как я сказал, нам предоставили больше времени для разговоров на общие темы. Я узнал много нового (раньше нам на это времени не хватало). В центре всех разговоров – Россия, ее польза, ее место в мире, ее экономическое и политическое положение и что нужно сделать для того, чтобы это положение улучшилось. Представляете себе! Человек, сидящий пять лет в тюрьме, думает о своей стране и о том, как можно принести ей пользу! Причем дает советы властям. Причем советы, как я понимаю, достаточно разумные.
Я несколько иного темперамента человек. Иногда вскипаю и мне, порой, хочется сказать: «Гори оно все синим пламенем! Я хочу, чтобы ситуация складывалась так, чтобы власти были вынуждены вас отпустить. Это первое, что меня интересует, и мне не хочется слышать ни о каких экономических мерах правительства, чтобы смикшировать тяжелое положение, в которое оно само себя поставило.» Он только улыбается и говорит: «Остыньте, Юрий Маркович». И продолжает свою линию.
Он с огромным интересом читал стенограммы двух предыдущих Чтений. Он жалел, что не мог видеть ваши лица, не мог почувствовать эмоциональную окраску выступлений каждого. Он мне пожаловался на это. Он читает все. Он в курсе всех проблем. Огромное количество периодики, огромное количество распечаток из Интернета – слава Богу, мы это ему обеспечиваем. Но ему немного не хватает эмоционального общения. Рассчитываю, что я и Лена Лукьянова, которая его периодически посещает, сумеем передать ваши эмоции, сумеем как-то восполнить эту нехватку.
Я уже перебрал отведенное мне время. В заключение хочу сказать только одно: не дай Бог кому-то испытать чувство такого бессилия, которое испытывает адвокат, защищающий Ходорковского. Можно испытать чувство бессилия перед стихией, перед каким-то катаклизмом, но когда ты понимаешь, что ты говоришь правильные, убедительные слова, доказываешь эти слова… а перед тобой сидят люди, точнее – подобия людей, которые одно за другим штампуют незаконные решения. Вот эту трагедию я переживаю в течение длительного времени.
Однажды я сказал Михаилу Борисовичу: ни одно дело никогда не отнимало у меня такого количества сил, нервов и здоровья, но если бы случилось так, что вы не пригласили бы меня в свою команду, не попросили бы меня быть вашим адвокатом, я бы просто умер. Просто умер бы от тоски. Потому что защищать вас – это великая честь.
Я горд тем, что защищаю этого человека. Это великий гражданин своей страны. Это великий патриот в самом лучшем смысле этого слова. И именно потому что он такой, какой он есть. Вы можете с ним спорить, вы можете с ним не соглашаться, но не можете его не уважать.
Я свою речь в Мещанском суде закончил стихами Иосифа Бродского. И это выступление хочу закончить стихотворными строками из Бориса Пастернака в поэме «Лейтенант Шмидт». Последнее слово лейтенанта Шмидта на военном суде:
Я тридцать лет вынашивал
Любовь к родному краю,
И снисхожденья вашего
Не жду и не теряю…
…
Я знаю, что столб, у которого
Я стану, будет гранью
Двух разных эпох истории,
И радуюсь избранью…
Михаил Борисович вынашивал любовь к родному краю и несет ее через свое тяжкое испытание. Хотелось бы, чтобы его муки действительно стали гранью двух разных эпох. Но пока, к сожалению, не похоже, чтобы новая эпоха в России, та эпоха, о которой он мечтает, приближалась. Давайте же все мы в меру скромных наших сил сделаем все, чтобы Россия стала такой, какой хочет ее видеть Михаил Борисович Ходорковский.
Спасибо.
А.Б. Рогинский: Спасибо, Юрий Маркович. Начинаем работать и я передаю слово Лилии Федоровне Щевцовой.
I сессия:
«2003—2008. Результаты, издержки, упущенные возможности.»
(3) Л.Ф.Шевцова: Спасибо, Арсений Борисович.
Для всех нас, сидящих сейчас за этим столом, большая честь – начать нашу дискуссию. Мы должны задать тон и предложить тонус дальнейшему обсуждению. От того фундамента, который мы построим, очевидно, во многом будет зависеть и дальнейший ход наших размышлений.
Позвольте мне представить людей, которых вы, конечно же, знаете, в том порядке, в каком они будут выступать. Татьяна Евгеньевна Ворожейкина, независимый исследователь. Далее у нас выступает Лев Дмитриевич Гудков, Левада-центр. Затем слово возьмет Паин Эмиль Абрамович, профессор Высшей школы экономики, генеральный директор Центра этнополитических исследований. И последним выступит наш гость. Я посвящу ему несколько больше времени для представления. Наш гость – Адам Михник, один из организаторов и лидеров польского движения «Солидарности», которой все же удалось то, что пока не удалось ни одному движению в России. Адам — один из лидеров польской «бархатной революции», создатель совершенно уникального института в Европе и, пожалуй, в мире. Он называется «Газета выборча». «Газета» — именно институт, который оказывает политическое влияние не только на Польшу. Адам – политик, историк, эссеист и, наконец, гражданин мира. Мы очень рады, Адам, что ты сегодня с нами.
В повестке дня нашего «круглого стола» есть несколько вопросов, которые мы должны обсудить. Но мы готовы к любым поворотам и инициативам из зала, которые мы будем только приветствовать. Так, вот, я предлагаю несколько вопросов для сегодняшнего обсуждения. И первым вопросом, несомненно, является следующий: какая система возникла в России за те годы, которые Михаил Борисович провел в тюрьме? К этому вопросу я бы добавила и ряд других, обсуждение которых должно помочь нам определить вектор политического развития России и отношение к этому вектору либерального сообщества.
Итак, по порядку: Какова траектория российской системы? Насколько она устойчива? Насколько она стабильна? И действительно ли, как говорят российские лидеры и прокремлевские политические аналитики, оккупировавшие российский телеэкран – действительно ли эта система готова к модернизации?
Краткая информация по регламенту. Увы, мы ограничены по времени. Выступающие имеют только по 10 минут. После этого мы отводим время на вопросы. Думаю, что уложимся в 10-15 минут. Затем перейдем к списку выступающих из зала. Пожалуйста, присылайте записки на выступления. У нас первый в списке уже записавшихся на выступление – Григорий Водолазов, второй – Виктор Кременюк. Далее — Николай Розов, Виктор Шейнис и Марк Урнов.
А теперь передаю слово Татьяне Ворожейкиной.
(4) Т.Е. Ворожейкина: Юрий Маркович Шмидт сказал, что три минуты для адвоката – невозможная вещь. Не рискую ровнять себя с ним, и вообще с адвокатами, но мне кажется, что 10 минут (регламент, который у нас утвердился во всех публичных выступлениях) не позволяют что-то обосновать. Такой регламент позволяет только что-то выкрикнуть. Поскольку 10 минут – это естественный (или неестественный) наш ограничитель, то я заранее прошу прощения у аудитории за схематизм моего выступления.
Постараюсь сразу ответить на те два вопроса, которые поставила Лилия Федоровна. Я их формулирую так: результаты, издержки и упущенные возможности (как и в программе) и (это уже от себя) насколько устойчива эта система. Говоря об издержках и упущенных возможностях, мне не хотелось бы повторять то, о чем уже многократно писалось и говорилось. В том числе и на Ходорковских чтениях, а именно: о процессах институциональной инволюции, о процессах последовательного разрушения институтов политической демократии, которые, на мой взгляд, начались в России до 2003 года. Для меня рамки «2003—2008» не безусловны. В чем они действительно оправданы, так это в том, что названные процессы «схватились», консолидировались и окончательно оформились в законченную систему именно в это время.
Результатом этих процессов стало построение системы с тремя важнейшими, на мой взгляд, характеристиками. Первая – непубличный характер государственной власти. Если постулировать это более жестко, то, на мой взгляд, государство как система публичных институтов в России отсутствует. На ее месте – система, по сути, частной власти. С этим связана вторая характеристика – единство власти и собственности, традиционное для России при всех режимах. Но в путинскую эпоху оно было доведено до максимума и до абсурда. По сути дела важнейшие административные рычаги и наиболее прибыльные экономические активы принадлежат одной и очень узкой группе людей. Третья характеристика – все уменьшающаяся и сокращающаяся обратная связь между государством и обществом. Или, если угодно, населением, поскольку наличие общества в России все время ставится под вопрос.
Отсюда, если говорить о власти, ее постоянные фантомные фобии. Например, истеричный страх «оранжевой революции» в России. С другой стороны, пропаганда и насилие, точнее пропаганда, опирающаяся на избирательное использование насилия как единственно доступное ей средство управления обществом. Если мы внимательно посмотрим, то увидим, что, ликвидировав институты и выстроив вертикаль исполнительной власти, государственная власть лишила себя каких-либо каналов эффективного управления. Остались только фобии и насилие.
Если говорить об устойчивости или неустойчивости этой политической системы, то, на мой взгляд, система эта становится все более слабой и неустойчивой уже в краткосрочной перспективе. Думаю, что сегодня здесь будет об этом более подробный разговор, но финансовый и следующий за ним экономический кризис делает особенно очевидным важнейший изъян сложившейся системы. Это – тотальное отсутствие доверия.
Мне очень понравилось то, что я прочла недавно на сайте РБК. Один экономический аналитик обескуражено говорит: «Понимаете ли, нет никаких фундаментальных оснований для финансового кризиса в России. Дело только в том, что никто никому не доверяет». На мой взгляд, именно это и есть важнейшее фундаментальное основание не только финансово-экономического кризиса, но и важнейший изъян этой политической системы.
Отмеченная неустойчивость может вести к разным последствиям. Один из возможных выходов и одно из возможных последствий – следование наезженной исторической колее (по выражению присутствующего здесь А.А. Аузана). Государство и в спокойных, и в кризисных условиях набирает все больше и больше прав и обязательств, все больше и больше становится единственной силой, удерживающей общество от распада и хаоса. Затем под гнетом этих обязательств, когда становится ясно, что их невозможно выполнить, наступает крах государства, а после краха – возрождение того же самого типа взаимоотношений рыхлого, неструктурированного общества и всеобъемлющего и всё подавляющего государства. Мы это проходили неоднократно. В XX веке дважды: в цикле 1905—1921 и в цикле 1987—1993 годов.
Как можно выйти из этой колеи? И можно ли? Мне кажется, что важнейшим для ответа на этот вопрос и важнейшим для того, чтобы, наконец, вырваться из зависимости от траектории предшествующего развития, является возникновение (создание) субъекта исторического действия. Здесь я хочу вернуться к проблеме издержек и упущенных возможностей, но не по отношению к власти и к ее, так сказать, «свершениям», а под углом зрения того, были ли возможности для возникновения такого субъекта? И если были, то какие?
С моей точки зрения, главные проблемы, обусловливающие слабость демократического процесса в России, слабость субъекта, способного обеспечить выход за пределы постоянного воспроизведения одного и того же, связаны не с действиями власти и не с состоянием умов большинства народа. Или, точнее, не только с ними. Важнейшей проблемой является отсутствие сколько-нибудь устойчивых демократических тенденций и традиций в образованной части общества (в бывшей интеллигенции). При этом либеральные экономические взгляды, которые достаточно широко распространены, ни в коей мере не заменяют демократических. Российские либералы всегда готовы внутренне поддержать власть при малейших проявлениях «послаблений», или точнее, всегда готовы впасть в иллюзии относительно намерений этой власти.
Я хочу процитировать одного очень уважаемого мной человека, который месяц назад сказал в интервью: «Весной мы надеялись, что переходим на новый этап. Мы надеялись на нечто, типа «перехода к демократии». Мой вопрос: какие были основания для таких надежд весной? После восьми лет путинского правления, давших опыт однозначного расширения авторитаризма, после истории с назначением «преемника» ничего, кроме необоснованных иллюзий, не могло лежать в основании подобных надежд. Автор цитаты и некоторые другие «полагали, что Медведев пытается сформулировать базу для политической поддержки таких действий [перехода к демократии – Т,В.], а Путин остался на посту премьер-министра, чтобы ему помочь»
Мне очень горько, что мы все время наступаем на те же грабли. Почему мы не можем понять, что к демократии вообще так не переходят? А от режимов, подобных путинскому, не переходят тем более.
В этой связи я не могу удержаться от латиноамериканских сравнений. Благодаря фонду «Либеральная миссия», я последние два месяца провела в Бразилии. Пыталась понять одну простую вещь: почему процессы, начавшиеся в 1985 году в двух странах – СССР и Бразилии ‑ в весьма сходных политических, психологических и экономических условиях привели к столь разным результатам? Почему Бразилия, несмотря на не очень благоприятную для этого социальную ситуацию, последовательно продвигается по пути строительства демократических институтов, а мы находимся там, где мы есть. При этом в политологической литературе Бразилия фигурирует как классический пример перехода, основанного на пакте элит. Казалось бы, что это аргумент в пользу того, чтобы не провоцировать верхи и ждать в них раскола. Тем не менее, я поняла там одну простую вещь: устойчивость демократического процесса в Бразилии, помимо прочего, связана с наличием слоя убежденных демократов (а не только экономических либералов), которые не были готовы сотрудничать с диктатурой ни на каких условиях. Именно они, после возвращения к гражданскому правлению возглавили переход к демократии и, в особенности, ее консолидацию.
Я позволю себе напомнить, что предыдущий президент Бразилии, социолог с мировым именем Фернандо Энрике Кордозо четыре года провел в вынужденной эмиграции, а когда в 1968 году вернулся в страну, был полностью поражен во всех политических правах и даже не был допущен к преподаванию в университете в Сан-Пауло. Нынешний президент Луис Игнасио Лула де Силва в 1982 году был политическим заключенным. Лула, что особенно важно подчеркнуть в этом контексте, в конце 70-х годов возглавил профсоюзное движение с антидиктаторской направленностью, а Фернандо Энрике Кордозо, в то время ученый и оппозиционный политический лидер, считал своей главной целью с этим профсоюзным движением сотрудничать и развивать его (о чем он подробно пишет в своих недавно опубликованных воспоминаниях). Суть того, что он говорит, в следующем: действительная политическая демократия, создание устойчивых демократических институтов невозможно без одновременной демократизации общества, общественных отношений. И отсюда – важность низовых движений. Демократия в принципе невозможна без обретения достоинства всеми гражданами общества. Рынок к ней напрямую не ведет.
Рядом со мной сидит Адам Михник. Я думаю, что опыт Польши соответствующего периода очень ярко иллюстрирует тот же самый тезис – необходимость единства низового социального движения и демократических интеллектуалов для разрушения авторитарной системы. В польском случае это единство «Солидарности» и КОС-КОР. В этом заключается главное отличие от нас и главная наша проблема. Мне кажется (прошу прощения за прямолинейность, но я хочу, чтобы это стало предметом обсуждения), что дело заключается в снобизме и «народобоязни» российских либералов. Над всеми нами довлеет определенное истолкование опыта 1917-го года. Я позволю себе процитировать еще одного очень уважаемого мной публициста и исследователя, который говорит: «политическая практика, основанная на нонконформизме, всегда чревата болезненной возгонкой косных народных масс через тернии к звездам». Здесь не место и не время вступать в дискуссию по поводу 1917-го года, но мне кажется, что возможна и иная интерпретация того, что с нами тогда произошло, а именно: массы остаются косными, становятся легкой добычей демагогов и авторитарных вождей тогда, когда им не предлагаются иные альтернативы, учитывающие их реальные интересы. Это произошло в 1917-м, этоже произошло и в 1991-м году.
Резюмируя, хочу сказать три главных вещи. Во-первых, основные издержки периода 2003—2008 годов (и шире, поскольку главный выбор был сделан раньше, в 1990-е), заключаются в том, что народ (здесь можно говорить «массы», «население», «общество») остается там, где он есть, и поддерживает власть потому, что ему не было предложено внятной альтернативы, основанной на его реальных социальных интересах.
Во-вторых, альтернатива не есть что-то объективно данное, то, что возникает в обществе спонтанно. Альтернатива – это то, что создается целенаправленной работой в обществе. У нас не было альтернатив в 2003—2008 годах потому, что мы их не создали. Речь не идет (сразу оговорюсь) об объединении демократических партий. Речь о выстраивании социальных союзов и социальных структур в обществе. Нам всегда некогда. У нас никогда ‑ ни в1990-е годы, ни сейчас нет времени на формирование институтов гражданского общества. Мы всегда спешим. Мы все время ждем появления альтернатив сверху. Между тем значимый для демократического развития раскол в правящих группах возможен лишь тогда, когда существуют альтернативы в обществе. Без них мы встретим новый возможный раскол верхов с таким же слабым обществом, как это было в 1987—1993 гг. И с теми же последствиями для демократии.
Третье. С моей точки зрения вопрос не в том, сотрудничать нам или не сотрудничать с властью. Вопрос в том, как с ней взаимодействовать, какая переговорная сила будет у демократов, чтобы иметь возможность воздействовать на результаты этого сотрудничества. Иначе, это в лучшем случае будут пустые иллюзии, а в худшем – использование властью авторитета ранее уважаемых людей и их кооптацию в существующую систему. Я убеждена, что такую переговорную силу может дать только опора на независимые социальные движения. Я думаю, что кризис и усиление неустойчивости режима, которые мы наблюдаем, обостряет эту проблему и усиливает ответственность за тот или иной выбор.
(5) Л.Ф. Шевцова: А сейчас передаю слово Льву Дмитриевичу <Гудкову>. Лев Дмитриевич, скажите, а наше общество понимает, в какой системе оно живет?
(6) Л.Д.Гудков: Думаю, что нет. И это как раз центральная проблема, которую надо бы обсуждать.
Я давний оппонент Татьяны Евгеньевны Ворожейкиной. Мы с ней в ряде вещей кардинально расходимся. И расходимся в принципиальном пункте. Я не считаю, что у нас были созданы или хотя бы намечены демократические институты. Они были декларированы. Был провозглашен некоторый абрис – конституционный проект. Но никакой реальной работы по строительству, формированию демократических институтов не было. Как социолог, я вынужден исходить из совершенно другой картины, которую я уже не раз (в том числе на Ходорковских чтениях) представлял. Мы имеем дело с длительным, чрезвычайно длительным, захватывающим несколько поколений процессом разложения советской системы, идущим с разной скоростью и в разных сегментах. Сегодня проблема заключается не в том, что путинский режим узурпировал власть, а в том, что не произошло разделения ветвей власти. Это главное. Не произошло реальной структурной дифференциации в обществе.
Это явление не новое. В 1991 году мы имели дело не с революцией, как уже не раз говорилось, а с верхушечным разломом, с кризисом верхов, с процессом, который не затронул основные структуры и институты общества. Власть осталась не дифференцированной и не контролируемой обществом. Не были созданы никакие реальные социальные, групповые, институциональные противовесы этой бесконтрольной, выстраиваемой сверху вниз власти.
Верхушечный разлом привел к смене идеологии, к смене кадрового состава и повлек за собой известные в политической науке явления: резкая традиционализация общества, апелляция к выдуманному прошлому, рутинизация всех отношений и отказ от социальной, экономической и политической модернизации. Главное – в результате недифференцированности институтов, зависимости всех ветвей власти от исполнительной оказался стерилизован сам политический механизм: определение целей, выработка и принятие решений, политическая конкуренция, репрезентация групповых интересов, выдвижение программ и пр. Оказался стерилизован сам потенциал элиты как возможной группы, которая задавала бы направление и цели модернизации.
Напротив, попытка восстановить этот кризис наверху, распад номенклатуры привела к усилению контроля над другими сферами общества и их традиционализация. Апелляция к прошлому, к архаике, религиозному фундаментализму – вещь не случайная. Это механизм стерилизации, уничтожение представительства групповых интересов в обществе. Многообразие, плюрализм, артикуляция групповых интересы заменяется псевдоколлективным единством. Результатом этого процесса, который мы наблюдали на протяжении путинского периода, было не только устранение свободы прессы, но и общая деморализация населения. Главная характеристика современного общества – это резкое понижение его морального и интеллектуального уровня, возврат к очень архаическим, примитивным в своей основе мифологизированным представлениям. Именно на них основаны сегодняшние механизмы консолидации – через образ врага, через очень сильный рост негативизма ко всем, кто не высказывает симпатий к нынешней России и ее руководству, ко всем, отличающимся от базового стереотипного представления о «русском» — приезжих, чужих, очень умных или просто других. По нашим данным, мы никогда не имели такого уровня ксенофобии, антизападных настроений, антиамериканских, антиукраинских, антигрузинских, антипольских, антиэстонских, анти-… Можно долго продолжать. Механизмы негативной консолидации, в соединении с удовлетворенностью ростом уровня жизни, пусть даже очень неравномерно идущим в разных группах населения, на сегодня являются главными механизмами консолидации общества. Это первое.
Второе. Блокирование политического целеполагания, конкуренции ведет к усилению политики систематического государственного кадрового контроля, а этот контроль в условиях деморализации общества представляет собой подбор специфического типа человека. Не компетентного, не делового человека, ответственного перед обществом или партией, не «носителя модернизации», а персонально лояльного держателю власти. Наиболее ценным для власти в такой ситуации типом подчиненного оказывается либо «соратник» (соучастник в делах корпорации или спецслужбе), либо ренегат, как называется в политической науке этот человеческий феномен. Не представитель советской номенклатуры или простой исполнитель, а особый тип людей из «бывших» -бывших демократов, либералов, идеологов модернизации, ставших государственниками, державниками, защитниками «геополитических» интересов России и прочих. Важно, что люди с подпорченной репутацией, с чувством отступничества или внутреннего предательства (прежних идей, ценностей, сторонников) составляют важнейший ресурс власти, наиболее надежный для нынешнего руководства тип лояльности. Способы манипулирования ими с либеральными идеями или правовыми принципами оказываются самыми результативными с точки зрения нынешнего режима, технология господства которого базируется на циническом девальвировании любых идеологий реформ, изменения, солидарности, веры в возможность изменения общественной жизни к лучшему. Важны последствия подбора подобного рода кадров и контроля с их стороны над всеми сферами общественной жизни: с одной стороны – это широкое распространение нигилизма. С другой (очень важный момент) – коррумпирование общественного мнения. Обычно, когда говорят о коррупции, то имеют в виду главным образом отношения обывателей или граждан с администрацией разного уровня и типа, государственным чиновничеством, бизнеса и власти. Я думаю здесь об этом еще будут говорить.
Я же хотел бы обратить ваше внимание на менее очевидную вещь – коррумпирование общественного мнения и общественного сознания через тиражирование или насаждение очень удобных, льстящих общественному мнению мифов, стимулирующих русский национализм, имперскую спесь и самоутверждение. Если мы не будем понимать, откажемся понимать, каким образом общество поддерживает этот режим, мы все время будем оказываться в замкнутом кругу наших собственных иллюзий и неудач.
Как показывают самые разные исследования, уровень критичности в обществе повышается. Этот факт не подлежит сомнению. Но столь же бесспорно, что само по себе диффузное недовольство, безадресная критичность ни как не соотносится с практической плоскостью отношений с властью или готовностью изменить нынешнее положение вещей, оно не реализуется и не будет реализована в практическом действии, в политическом участии, в принятии на себя ответственности за состояние дел в стране и пр. Явления интеллигентского критицизма ближе всего к памятным разговорам на московских кухнях. Он не является деструктивным по отношению к режиму. Напротив, он является составной частью общей зависимости, дезориентированности, которых и добивается режим.
Еще один важный момент хочу подчеркнуть. Мы имеем дело с усиливающимся разрывом центра (крупнейших мегаполисов, где все-таки складывается какая-то рыночная, информационная и социальная инфраструктура) и периферии, в которой проживает две трети населения. Ресурсы этой части населения очень незначительны. Бедная периферия в наибольшей степени страдает от разрушения советской системы, так как компенсировать этот развал прежних институтов (социального обеспечения, здравоохранения, образования, коммуникаций и прочего) ей нечем. Единственная надежда на изменение ситуации у этого населения – это помощь от властей. Пусть это иллюзии, но они характерны для политической культуры государственного патернализма, присущей подавляющей части населения России. И поскольку они сохраняются, сохраняется и зависимость от власти, поддержка этой власти, так явно проявляющаяся во время выборных компаний. Почему-то наши демократы главный упор делают на административном ресурсе и фальсификациях во время недавних выборов, но мало кто принимает во внимание это сочетание патерналистских ожиданий и демагогии околоэлитных кругов, явно процветающих при нынешнем режиме. По данным исследований, выиграло от всех перемен около 20 процентов, составляющих верхние страты населения. Эти группы получают более 60 процентов всего прироста доходов, они более образованы, живут в более развитой социальной и информационной среде. Но именно они, то есть самая коррумпированная властью социальная среда, и обеспечивает в информационном, интеллектуальном и пропагандистском плане доминирование тех представлений, которые позволяют власти удерживать контроль над обществом, тиражировать те массовые стереотипы и идеи, которые блокируют процессы развития и модернизации общества.
Фактически мы потеряли, если исходить из интересов модернизации, нынешнее поколение. Реально оно, несмотря на всю технологическую оснащенность, информационную обеспеченность, знание языков, гибкость приспособления к новым тенденциям, готовности к смене образцов жизни, полностью стерилизовано. Оно не будет носителем модернизационных ценностей. Чтобы не потерять окончательно саму перспективу, нужно уже сегодня работать на будущее, нужно готовить следующее поколение. Но без понимания особенностей посттоталитарного общества, в котором мы живем, эта работа будет пустой. Предаваясь, ставшей в наших условиях довольно пустой, либеральной риторике, делая акцент на пропаганде, научении или защите ценностей демократии, демократы оказываются в опасном положении забалтывания в общем-то правильных вещей, но в реальных условиях оказывающихся весьма отвлеченными. Именно непонимание, или даже – просто неумение принять во внимание представления широких слоев населения, невнимание к массовым интересам оборачивается преувеличением значимости левых идеологий и движений, равно как и расчете на то, что приближающийся кризис будет усиливать волну социальных протестов и активизацию демократического движения.
Аналитическая работа сама по себе трудна, а в расчете на будущее поколение – трудна вдвойне. Каналы публичной коммуникации перекрыты. Общественное мнение как институт, без которого демократические процессы невозможны, сегодня практически кончилось или находится на последнем издыхании. Как социолог, много лет занимающийся его изучением, я могу это сказать. Сегодня в ходе массовых опросов и социологических исследований мы ловим лишь эффект воздействия пропаганды, результаты манипуляции массовым сознанием и массовыми настроениями. Независимых источников авторитета или влияния на общество практически не осталось. Поэтому повторю еще раз: самая главная и самая тяжелая проблема – анализ и объяснения этого общества. Надеюсь, что этому мы сегодня будем посвящать основное внимание.
(7) Л.Ф. Шевцова: Спасибо, Лев Дмитриевич. Я хочу процитировать то, что вы только что сказали: уровень критичности в нынешнем обществе – это элемент поддержки режима. Таким образом, может оказаться, что и Ходорковские чтения являются элементом поддержки этого режима. Не так ли? Эмиль Абрамович, с кем вы в этом споре? С Татьяной Евгеньевной либо со Львом Дмитриевичем?
(8) Э.А.Паин: Лев Дмитриевич всегда спорит с Татьяной Евгеньевной, а я никогда не спорю с Левой (смех). Да мне и не хочется сегодня спорить с кем-либо из коллег по президиуму, потому что для меня важно их единодушие по одной весьма важной теме. За годы моего участия в этих конференциях, я лишь сегодня впервые услышал от своих коллег по этой панели критическую оценку взглядов и действий либеральной части российского общества. Мы впервые оказались способными на самокритику. И это меня очень радует. Я прошу зал защитить меня от строгости нашей очаровательной ведущей и дать мне возможность в конце высказать свою точку зрения на желательные, с моей точки зрения, перемены в подходе либералов к стереотипам сознания российского общества. Я думаю, что наше стремление к его тотальному перепрограммированию бесплодно. А пока я вернусь к теме. 10 минут для профессора – это меньше, чем три минуты для адвоката, и поэтому я вот что сделаю. До обеденного времени я успею сделать анонс письменного текста, который я подготовил и который вы сможете прочитать (по крайней мере, Ходорковский сможет прочитать — см. приложение (48). Итак, что вы прочитаете в моем тексте?
Моя тема – пятидневная война как отражение таяния ресурсов имперской политики. Подчеркиваю: таяние, а не нарастания.
Итак, я определяю основную тенденцию в политическом развитии России как возвратный дрейф к империи. История знает движение многих стран мира от империи к нации и к федерации. Обратный же дрейф, демонстрируемый Россией, уникален. Из моего письменного тексте вы сможете узнать те определения империи и федерации, которые я использую. Пока скажу, что с начала двухтысячных годов имперский характер нашего государства проявился во внутренней политике: в замене избираемых лидеров в регионах институтом наместников и фактически утратой регионами статуса субъектов федерации. Во внешней политике – в доктрине многополярного мира, понимаемого как его раздел на зоны влияния сверхдержав (по сути – империй).
Была ли альтернатива? Если под ней понимать возможность иной политической стратегии, то, конечно, она была. Вероятность альтернативного движения возрастает по мере того, как проявляется неэффективность курса, выбранного нынешними российскими лидерами. При этом, если недостатки социальной политики вначале ощущает население, а потом власть, то потерю управляемости первой ощущает (не говорю «осознает») как раз власть. Пятидневная война, нам мой взгляд, как раз и показала несостоятельность имперского курса, который рано или поздно должен будет уступить свое место альтернативной стратегии – движению к национальному государству (скорее всего, в федеративной его форме)
Впрочем, в пятидневной войне не только Россия, но и Грузия продемонстрировала острую форму отравления имперскими иллюзиями. В тексте своего выступления я высказываю свою версию истоков политических галлюцинаций у руководства Грузии. Пока скажу лишь следующее: Грузия готовилась к своей цхинвальской кампании около 4-х лет. Ее действия не были лишь спонтанным ответом на предшествующие ей провокации юго-осетинской стороны. Действия российской стороны также не могут быть названы ответными. Задолго до августа 2008 года Россия отобрала у Грузии эти территории, сделав их своими провинциями. Так что ответ вопрос «кто начал?» зависит от того, с какого времени мы начнем отсчет конфликта и с какой точки зрения будем на него смотреть (см.приложение). Пока я вынужден ограничиться анализом поведения российской стороны конфликта.
Я проанализировал более двух десятков восторженных комментариев в российской прессе о российской победе. К своему удивлению не обнаружил ни одного (подчеркиваю: ни одного!), в котором в качестве цели операции и признаков успеха фигурировало бы спасение мирных жителей от агрессии и геноцида. Ни одного. А ведь это была официальная версия ввода российских войск на территорию, которую Россия формально признавала как часть суверенного грузинского государства.
Потом я понял: аналитики, даже самые-самые проправительственные, не хотят выглядеть простофилями. Они сами не верят в легенду о гуманитарной операции. Аналитики всегда хотят продемонстрировать свою квалификацию, умение увидеть истинные мотивы действий. И получилось так, что у власти было на уме, то у обслуживающих ее экспертов оказалось на языке. Они указали три основные стратегические цели российской стороны этого конфликта. Первая цель – геополитические приобретения. Вадим Цымбурский говорит о приобретении Россией нового шельфа. «Это очень хорошо, — восклицает он, — что у нас теперь Южная Осетия, нависающая над Тбилиси. Очень хорошо, что мы одержали победу и имеем теперь Сухуми с его великолепной бухтой». Владимир Жириновский: «Теперь мы сможем поставить туда по армии и восстановить Закавказский военный округ». Кира Лукьянова, депутат Госдумы («Справедливая Россия»): «Мы устанавливаем контроль над кавказским регионом, мы целиком и полностью расстроили планы США и Великобритании окружить Россию». Как видим ни слез, ни восторгов по поводу «мирных жителей». Все сухо и прозаично – высоты, гарнизоны, стратегические выгоды.
Вторая цель – консолидация общества вокруг власти, объединенное образом врага. Об этом скажу отдельно и специально, а сейчас перейду к главной цели.
А такой целью было самоутверждение России в противостоянии с Западом. Мы с кем воевали, вы как думаете? Оказывается Россия воевала не с ветряной мельницей, не с какой-то Грузией, а Западом в целом. Только это позволяет понять величие победы и смысл заголовков большинства комментариев. «Возрождение силы», «Россия перестает отступать», «Россия встала с колен». Тема второго выпуска «Русского журнала» (проект Глеба Павловского): «Сила, заново обретенная Россией после пятидневной войны на Кавказе». Вывод одной из статей: «Медведев и Путин акцентировали главную мечту россиянина, чтобы нас боялись и уважали. Как при СССР».
Вот эти цели искренние. В них я верю. Другое дело, что само выдвижение подобных целей свидетельствует об острой форме отравления иллюзиями и мифами, о галлюцинациях российской политики, не умеющей оценить, что такое хорошо, что такое плохо, что такое победа и что такое поражение.
Геополитические приобретения (все эти удобные бухты и стратегические высоты) – что это такое? Напомню, что приобретение – это то, чего раньше не было. А разве территории Абхазии и Южной Осетии были недоступны для российских стратегов до августа 2008 года? 17 лет Россия контролирует эту территорию. Туда завозят любое оружие. 17 лет черноморский флот не пускает в сухумскую бухту грузинский флот. Значит, приобретения «высоток» и «бухт» не было. Значит затраты в 12,5 млрд руб. на войну и многократно большие на освоение двух новых «независимых» субъектов имперского шельфа – совершенно бросовые.
Далее. Приобрела ли Россия больший контроль над Абхазией и Южной Осетией, признав их независимыми? Нет, конечно! Независимая Абхазия со временем и вправду может стать независимой и продемонстрировать России такую особенность своих интересов, которую уже не раз показывали наши многочисленные братушки на Балканах и даже совсем родная Белоруссия . (Смех)
Удалось ли России доказать свой статус сверхдержавы и стать новым полюсом мирового влияния? Нет, конечно! Последствия пятидневного конфликта, и, прежде всего непризнание миром независимости Абхазии и Южной Осетии как никогда раньше показали полное геополитическое одиночество России. Кто-кто в нашем полюсе живет? Россия с Никарагуёй. (Смех) Провалились надежды российских лидеров на поддержку Китая, ШОС, участников Договора коллективной безопасности. И даже законная вторая половина нашего союза и та нос воротит и до сих пор не признает новые независимые государства. Это что? Полюс влияния? Это же остров! Причем голый остров, а вовсе не остров стабильности.
Кстати, как раз после пятидневной войны было много разговоров о нашей чрезвычайной стабильности и совершеннейшей неуязвимости России от Запада. «Шо нам Запад! Он нашу нефть кушает.» Но вот пришел кризис, и оборвались цены на нефть. Не могли не полететь вниз, потому что это тот мыльный пузырь, из которого, строго говоря, и вырос весь этот кризис.
Но главные ограничители имперской экспансии России заложены в ней самой. Недавно наш премьер-министр Владимир Путин справедливо заметил, что России не нужны новые территории. Ей бы имеющиеся сохранить. Золотые слова! (Смех) И связь между сохранением существующей территориальной целостностью России и ее амбициями на шельфе не только в том, что обе цели обеспечиваются из одного государственного кармана. Существуют и другие зависимости. Я в своем тексте много про это написал, это моя основная тема, но сейчас расскажу только об одной.
Почему герой прорыва грузинских войск под Цхинвалом, командир батальона «Восток» полковник Сулим Ямадаев вместо наград и повышений был уволен из армии? Да потому что федеральная власть больше зависит от нынешнего правителя Чечни Кадырова, чем Кадыров от Кремля. Федеральная власть вынуждена не замечать, как выдавливаются из Чечни или просто уничтожаются все потенциальные конкуренты нынешнего чеченского правителя. Между тем, империя не может управлять своей провинцией, если у императора нет никаких рычагов воздействия на своего наместника, если его нельзя сместить или заменить другим. Чечня времен Кадырова также независима от России, как во времена Дудаева. И во многих других республиках возникло социальное пространство, на котором российские правовые нормы фактически не действуют (подробнее – читайте текст).
Сегодня совершенно понятна природа таяния ресурсов управляемости империей. Она уже не может удерживать территории грубой силой и все меньше может обеспечивать лояльность национальных элит, которые требуют все большей платы за свою покорность, предоставляя все меньше гарантий своего подчинения. Лишь один вид ресурсов сохраняется и может расширенно воспроизводиться имперской властью. Это ресурс идеократии.
Империя – это власть идеи. Точнее – власть мифа и иллюзий, особенно раскручиваемых с помощью образа врага. И сегодня потенциал для такого манипулирования массовым сознанием очень велик. Впрочем, замечу, что ажиотаж, вызванный победой над Грузией, продержался не дольше, чем массовый подъем по поводу победы российских футболистов над Голландией. Почему? Он был вытеснен повседневными проблемами. Потому что страхи девальвации рубля многократно выше страхов грузинского нашествия. (Смех). Так может быть, Россия будет развиваться по формуле «не было счастья, да несчастье помогло». Возможно, мировой финансовый кризис поможет излечиться от имперских иллюзий? Нет, не верю я в такой сценарий для России. Во-первых, потому, что в условиях массового отравления мифами наиболее привлекательны именно мифологические объяснения причин кризиса. Вроде таких, какие я слышал: «Кризис – это результат заговора Америки и ее пятой колоны, действующей через “Эхо Москвы”». (Смех) Во-вторых, наша страна – это империя, беременная нацией. В условиях зарождающегося национального созревания спрос на символы национального величия, на иррационализм проявляется с такой же вероятностью, с какой юношеские прыщи вскакивают в период полового созревания. Трудно предположить, что в таких условиях общество примет рационалистические замены идеи «величия Россия» типа таких, как: «Национальная идея – это починить забор и не гадить в подъезде». «Давайте не замахиваться на величие, догоним лучше Португалию по уровню жизни». Это все фразы из джентльменского набора российских либералов, но это плохая альтернатива имперскому черносотенному проекту.
Уверен, что либералы, помимо задачи рационализации массового сознания (задачи на десятилетия, задачи, которую я для себя считаю основной и главной) должны в ближайшее время выдвинуть проект, соответствующий ожиданиям масс в определенных аспектах. Почему непременно нужно бороться с устойчивыми стереотипами массового сознания? Почему либералы не могут приспособиться к некоторым из них? Де Голль лелеял идею возвращения Франции ее величия. Тот самый президент, который завершил имперскую историю Франции, подписал декрет о независимости Алжира и в значительной мере обуздал имперские амбиции своего народа, он же заявил, что «наша страна перед лицом других стран должна стремиться к великим целям и не перед чем не склоняться». Спустя почти полвека с той же идеей возвращения величия Франции на выборах побеждает Николя Саркози. Думаю, что и российских демократов не должен шокировать проект действительно великой и действительно своеобразной России. Демократам (и не только американским) подходит лозунг Обамы: да, мы это можем.
(9) Л.Ф. Шевцова: Эмиль Абрамович, спасибо. Если мы будем дисциплинированы, то мы обязательно по кругу дадим всем выступающим по 2-3 минуты. А теперь, пан Адам, ты видишь, что у нас плюрализм сохранился. По крайней мере, за этим столом, на Ходорковских чтениях. Как вы, Адам Михник, смотрите оттуда, из Европы, на нас, на Россию, на наши проблемы, на наши страхи и фобии? Боитесь ли вы нас? Опасаетесь ли нас?
(10) А.Михник: Не надо бояться, потому что страх – это плохой советник. Я буду говорить без страха, но извините меня, что мой русский язык немного варварский. Такой русский язык — из-под татарского ига.
Во-первых, хочу сказать, что для меня великая честь ваше приглашение, великая честь сидеть вместе с вами. Скажу то, что уже много раз говорил на моей Родине: я – настоящий антисоветский русофил. (Смех, аплодисменты) Что это значит? Это значит, что я и мои друзья в Польше абсолютно против Советского Союза.
Во-вторых, я бы хотел просить господина Шмидта, чтобы он передал Михаилу Ходорковскому привет от людей из Польши, которые следят, что происходит с ним. Среди них тоже есть бывшие настоящие заключенные, и потому мы может прекрасно понимать его судьбу.
Прежде всего, я хочу вам сказать, что Россия – самая интересная страна в мире, но система власти здесь – это не оригинальная русская идея. В том смысле, что Владимир Владимирович Путин – просто эпигон Александра Лукашенко. А.Лукашенко был первый, он был учитель. Я говорю про «путинизм» как систему. Я думаю, что эта модель существует во всех странах посткоммунизма. Не знаю, будет ли согласен со мной мой друг Эмиль Паин, но я имел возможность говорить в Тбилиси с президентом Саакашвили. Я его откровенно спросил: почему вы делаете в Грузии, для грузинского общества политику российского президента? Почему вы – как президент Путин для русских?
Потом он дал интервью для французского журнала «Le Monde», где сказал, что я задал ему скандальный вопрос, что говорил с ним, как с советским бюрократом. Это была правда. Я, наверное, именно так с ним и говорил.
Если вы посмотрите, например, на мою Родину, на Польшу. Мы два года имели у власти правительство путинизма польского типа. Это была такая немного экзотическая коалиция, где были люди из «постсолидарности», а также посткоммунисты и постфашисты. (Можете себе это представить?!) Но система власти была типично путинская. Что это значит? Во-первых, централизация власти. Далее — идея «суверенной демократии». Что это? Если есть «суверенная», то значит есть и «не суверенная»? Если «суверенная», то значит мы можем сажать в тюрьму наших противников. И никто ничего (в том числе из Страсбурга, Брюсселя) нам на это сказать не может.
Во-вторых, особая роль спецслужб. Уничтожение независимых судов. Все это мы видели в Польше. Есть ли разница? Почему нам немного повезло? Разница в том, что наши лидеры, наши близнецы думали, что все уже у них в руках и пошли на выборы, которые проиграли. Но тип мышления существует, и никто не знает, что же будет.
Еще один интересный аспект. У нас тоже была негативная консолидация. Надо искать и творить врага. У нас была волна русофобии и германофобии. Я думаю, что это абсурдно. Ни у грузин, ни у поляков, ни у прибалтов нет такой силы, чтобы выиграть войну с Россией. Я говорю с чисто циничной точки зрения. Если ты не можешь выиграть войну, надо искать другие пути. С этой точки зрения одна из реальных программ – искать друзей внутри России. Это для нас всех – уникальная программа.
Посмотрим с этой точки зрения, например, на Венгрию. Какой смысл в разжигании этнического напряжения между Словакией и Венгрией? Я думаю, что политическая культура демократии во всех наших странах очень слабая. После первого революционного (в интеллектуальном смысле) момента в настоящее время это демократия с советским, с большевистским лицом. Есть демократические институты, но практически нет социальной детерминации, чтобы защищать демократию. Это мы видим во всех странах от Сербии, Хорватии до Польши и Монголии. Есть что-то такое, как в Латинской Америке, но до последней волны демократизации. Есть парламент, есть независимая пресса, но нет демократической субстанции.
И конечно, коррупция как стабильная часть системы. Если все ангажированы в коррупционную систему, то все боятся.
В Польше есть еще один интересный момент – закон о люстрации, о том как искать и разоблачать бывших сексотов (секретных сотрудников). Это было самое опасное. Побоялись все. Потому что показалось, что самое важное не моя жизнь, а то, что про меня написали кагебисты еще в коммунистическую эпоху. Вы, наверное, знаете о последнем скандале вокруг чешского писателя Милана Кундеры. Это очень типично. В моей стране было то же самое. Грустно, что эти люди – очень часто мои коллеги по тюрьме, которые героически вели себя во время диктатуры. Потом они боролись уже не за свободу, а за реванш. Не за власть, за реванш. И тогда я подумал, что это антикоммунизм с большевистским лицом. Не забывайте, что первая проблема – борьба за свободу. Вторая – борьба за власть. И уже третья проблема – борьба за демократию. Демократия – это свобода в рамках правового государства.
А в Польше все знали, что государство – это враг. Но надо уважать закон и право. С одной стороны я согласен с Эмилем Паиным, что кризис – это сегодня не шанс для скорости <быстрых преобразований>, но для России есть великий шанс, потому ни ваш президент, ни ваш премьер-министр не имеют брата-близнеца. (Смех, аплодисменты)
(11) Л.Ф.Шевцова: Адам, спасибо и отдельная благодарность за удивительную дисциплинированность.
Я хочу вас проинформировать: у нас абсолютно драматическая ситуация. У нас записалось 18 человек для выступлений, и все хотят по 5 минут. Поэтому с вашего разрешения мы очень быстро, «блиц кригом» проведем краткую сессию «вопросы и ответы». По крайней мере, один товарищ уже хочет задать вопрос. Представьтесь, пожалуйста.
(12) Д.Волков: Денис Волков, Левада-центр. Я хотел задать вопрос Татьяне Евгеньевне Ворожейкиной. Половина из прозвучавших докладов касались непосредственно демократических институтов, которых в России нет и которые здесь сверху не строятся. Поэтому вопрос такой: что это за институты конкретно? Можно ли поименовать те, которые придется строить снизу? И есть ли вообще в России институты, которые поддержали бы демократические изменения?
И еще одно замечание. Лев Дмитриевич говорил о важности понимания российского общества. Мы привезли сборники многолетних исследований Левада-центра, которые можно взять на регистрации. Их много, хватит на всех, они совершенно бесплатны.
(13) Т.Е.Ворожейкина: Мне кажется, что в нынешней нашей ситуации важнейшей задачей (и проблемой) является строительстве демократии снизу. Речь идет, прежде всего, о социальных институтах, об институтах самоорганизации общества:. о новых профсоюзах, о разнообразных объединениях в защиту городской среды, в защиту права на жилье, в защиту экологической среды обитания и тому подобных ассоциациях, с ростом числа которых мы сталкиваемся примерно с 2005 года. Хотелось бы, конечно, сказать, что мы можем создать демократические партии. Однако все предшествующие попытки объединения демократических сил были верхушечными не только в политическом смысле, но, главное, никоим образом не были связаны с социальными интересами и процессами в обществе. Я думаю, что именно поэтому они и проваливались... Этот опыт достаточно убедительно показывает, что выстраивание партий сверху у нас не получается. И понятно, почему не получается. Поэтому я говорю о строительстве социальных институтов и поддержке социальных движений. Движения такие есть, и их становится все больше, по мере того, как люди вынуждены отстаивать свои права в условиях коррумпированного, приватизированного государства. Но этим ассоциациям не хватает не только экспертной помощи, им часто не хватает «фермента», который в той же Латинской Америке приносили в него университетские интеллектуалы и независимые специалисты.
(14) Л.Ф. Шевцова: Еще вопросы есть? Предлагаю перейти к комментариям, в рамках которых вы можете задать и свои вопросы. Мы обязательно дадим слово в завершающем туре нашим дискутантам. По крайней мере, по 3-5 минут. Переходим к наиболее живой и провокационной части нашего обсуждения. У нас записалось 18 человек, из них первые семь имеют право (они записались давно) на 5 минут. Позвольте мне объявить последовательность выступлений: Григорий Водолазов, Виктор Кременюк, Николай Розов, Виктор Шейнис, Марк Урнов, Михаил Делягин и Борис Вишневский – по 5 минут. Остальным мы вынуждены выделить по 3 минуты.
Григорий Водолазов есть ли? Нет его, может быть, подойдет позднее. Виктор Александрович Кременюк, пожалуйста. Вам слово, Виктор Александрович
(15) В. А. Кременюк: Кременюк Виктор Александрович, институт США и Канады РАН.
Откровенно скажу, что меня привело сюда любопытство. Я давний подписчик «Новой газеты». Слежу за эволюцией либеральной мысли. Хотел послушать более подробно некоторые взгляды на тему, которая меня волнует профессионально и лично. В общем, ее можно назвать так: Россия в мировой политике.
Самый центральный для нас, для окружающего мира вопрос: прекратился ли распад российского пространства или нет? В свое время многие из присутствующих здесь были свидетелями споров и разногласий о распаде Советского Союза. Он распался. Это, конечно, проблема не частная. Это проблема не только российская, это проблема мировая. Огромное пространство, огромные запасы ядерного оружия, огромные запасы сырья и многое другое огромное, что, по идее, может спровоцировать очень серьезные последствия для всей системы международных отношений.
Возникает такая точка зрения: в общем даже не важно, либеральная система или не очень, а главную функцию она выполнит? А главная функция – тормознуть (или притормозить) распад. Или, если его невозможно притормозить, то направить его в какое-то более-менее цивилизованное русло с тем, чтобы этот распад империи, который начался еще в 17-м году (а не в 91), не вызвал каких-то катастрофических последствий. Вот этот вопрос, как мне кажется, волнует наших партнеров, мировое сообщество больше, чем вопрос о том, какая демократия в России. Ясно, что если этот процесс приобретет спонтанный, неконтролируемый характер – это катастрофа, это беда.
Вот с этой точки зрения действительно интересно пронаблюдать, имеется ли альтернатива у либеральной мысли в ответ на этот вопрос. Критиковать власть можно всегда. Правильно сказал пан Михник: любая власть плохая. Даже самая лучшая и та плохая. Нужно платить налоги, нужно подчиняться каким-то законам и пр., и пр. Но есть вот эта точка зрения: насколько удачно или неудачно та власть, та система власти, что сформировалась, выполняет основные функции в стране. Функции по созданию нормальной, комфортной жизни для населения; функции по созданию экономики, которая способна повысить благосостояние населения; функции, которая обеспечит права человека и функции, которая обеспечит достойное пребывание этой страны в сообществе других стран. Если существующая система выполняет хотя бы часть этих функций (пусть не все), то и отношение к ней соответствующее.
Реплика из зала: А она выполняет? Вот эта система выполняет?
В. А. Кременюк: Я не могу вам дать точный ответ. И мне кажется сам вопрос некорректен.
С чего начал Путин завоевывать популярность? С борьба за единство страны – Чечня. Кровавая война и т.д. Но население поддержало его.
Из зала: Нет.
В. А. Кременюк: Большинство поддержало…
Из зала: Нет, не поддержало. Не надо так говорить.
Из зала: Это может быть вы поддержали, а я не поддержала.
(Общий шум)
Л.Ф. Шевцова: Коллеги, дайте, пожалуйста, Виктору Александровичу возможность договорить…
В. А. Кременюк: Здесь уже митинг начинается...
Вопрос существует всегда: насколько, в какой степени та или иная система власти выполняет какие-то свои функции. От этого зависит отношение к ней не только внутри страны, но и отношение вне страны. Очень часто наши демократы обижаются: почему Запад так себя ведет? Почему так благостно относятся к каким-то действиям нашей власти? Ведь они же отвратительны. Потому что эта власть пытается найти и находит те рычаги, с помощью которых она становится удобной для ее партнеров. Это очень серьезно. Тогда отношение к этому режиму переходит из сферы нравственно-этической в сферу прагматико-политическую, а там либералы обычно всегда проигрывают.
Мой интерес – насколько либералы, и вообще либеральная мысль отвечают вот на этот прагматический вопрос. Он касается очень важных моментов в развитии мировой ситуации.
(16) Л.Ф.Шевцова: Как видите, Виктор Александрович не услышал от нас альтернатив тому, что существует. Либо не захотел услышать. Следующий выступающий – Николай Сергеевич Розов.
(17) Н.С. Розов: Дорогие друзья, меня зовут Розов Николай Сергеевич, профессор философии из Новосибирска. Прилетел сюда из того самого аэропорта Толмачево, где в 2003 году был арестован Михаил Ходорковский. Почему-то есть иррациональное чувство горечи за Новосибирск… И еще об одном сибирском городе – Чите. Я там читаю иногда лекции, разговариваю с людьми. С удовольствием вам скажу, что в целом и молодежь, и другие жители, и даже чиновничество в Чите очень хорошо относятся к Ходорковскому. Когда приводят гостей в музей декабристов (там есть такой), то говорят: «Добро пожаловать в Читу – город первых и последних политических ссыльных».
Я бы как-то хотел реабилитировать Сибирь, но на своем — интеллектуальном — поле. Я занимаюсь изучением макроисторических процессов. Мои коллеги и учителя — Иммануил Валлерстайн, Рэндалл Коллинз. Несколько лет назад мы перевели огромную книгу Коллинза «Социология философии: глобальная теория интеллектуального изменения». Уже много лет занимаюсь российскими циклами, и это прямо относится к нашей сегодняшней тематике.
Разумеется, 2003 год с арестом М.Б.Ходорковского как поворотным пунктом – это авторитарный откат, за которым примерно с 2005 г. последовала стагнация. Поскольку процессы ускоряются, то сейчас мы видим уже соскальзывание к кризису.
Кризис – это ситуация бифуркации, и здесь возникает множество альтернатив, ведущих к разным социально-политическим траекториям. Есть очень богатый инструментарий макросоциальных исследований, и я попытался их применить, чтобы проследить, что же это будут за траектории. Придется идти, как по лезвию бритвы. Есть очень глубокие колеи в развилках, ведущие к неблагоприятным сценариям (повторению накатанных столетиями циклов), и очень узкие трудные тропинки в тех же развилках, ведущие к чему-то более приличному.
Кризис, как здесь уже говорилось, — это политическая перспектива расползания «вертикали власти». К чему это может привести? Первая развилка такова: кто-то (или прежняя, или новая правящая группа) захватывает всю полноту власти, и вместо слабого авторитаризма (а он у нас слабый, потому что есть борьба кланов) мы приходим к диктатуре. Это не самое приятное, но вполне соответствует стереотипам «сильной руки», «хозяина», «порядка» и т.д.
Другая альтернатива – полиархия, то есть появление нескольких автономных центров силы со своими ресурсами. Вот здесь очень важно, сумеют они или нет договориться между собой и составить пакт. Тут я должен немного подискутировать теми, кто надеется только на просвещение, выращивание новых поколений и пресловутое медленное вызревание снизу гражданских институтов. Мимо пакта — договора автономных центров силы — к демократии не пройти.
Хочу также анонсировать свою статью, где расписаны эти развилки и очень детально представлены объективные структурные условия для каждой альтернативы и процедурные условия: о чем нужно договариваться, чтобы пройти по тропинке, а не соскользнуть в привычную колею российских циклов. Могу прислать всем, кому интересно, электронный вариант статьи, которая называется «Коллегиально разделенная власть и условия поэтапного становления демократии в России» (Полис, 2008 г., № 5).
Надо сказать, что данная статья получилась весьма пессимистичной, но луч надежды все-таки есть. В исследованиях Михаила Афанасьева, Андрея Мельвиля показано, что нельзя под одну гребенку оценивать всю элиту. Кроме властной элиты у нас, оказывается, еще есть элита развития. Это примерно вторые-третьи руководящие позиции в самых различных государственных и негосударственных структурах. Не только среди интеллектуалов, но и среди чиновничества, бизнеса, армии и даже части спецслужб есть элита развития, которая вовсе не в восторге от вертикали власти, установившегося режима и проводимого им политического курса, и которая считает, хоть и маловероятным, но предпочтительным для страны именно демократическое развитие с публичной политикой, честной конкуренцией и настоящими выборами.
Сегодняшняя задача интеллигенции, интеллектуального сообщества – превратить эту очень разобщенную элиту развития, говоря словами Маркса, «из класса в себе в класс для себя». Чтобы они осознали себя, осознали свои интересы — а это, прежде всего, личная безопасность и защита собственности.
Элита развития как «класс в себе» — это когда каждого по отдельности можно арестовать, засудить и лишить собственности, если, например, он замечен в симпатиях и поддержке оппозиционных сил.
Элита развития как «класс для себя», благодаря осознанию себя и своих интересов, благодаря взаимной поддержке и солидарности, способна добиться от власти того, чтобы в политической борьбе силовые методы, налоговые и т.н. «правоохранительные» органы больше не применялись, чтобы каждый человек не боялся свободно высказываться в публичном пространстве, в том числе, критично по отношению к власти, чтобы не боялся поддерживать те политические силы и движения, которые считает нужным поддерживать.
В этом аспекте гласный пересмотр дела Михаила Ходорковского и его освобождение могли бы стать крайне значимым символическим актом, ставящим, наконец, предел инструментальному использованию прокуратуры и судов в политической жизни России.
После первого важнейшего сдвига российской политики, уже в обстановке завоеванной безопасности, сами собой будут формироваться автономные центры силы, например, вокруг финансово-промышленных групп, союзов региональных лидеров, новых партий и т.д. Их уже нельзя будет задавить, более того, в условиях усиливающегося кризиса верховная власть будет сама нуждаться в их поддержке, а это уже ситуация торга и переговоров.
Следующая ступенька в трудном подъеме к демократии — это вопрос о том, насколько эти центры силы, включая правящую группу, будут способны договориться между собой. О чем? О порядке мирной политической конкуренции, о том, как, не выкручивая друг другу руки, решать, кто имеет больше прав и возможностей контролировать на определенный срок государственные административные, финансовые и силовые ресурсы, то есть договариваться о порядке цивилизованной борьбы за власть и о порядке мирной смены власти.
А уже после этого и на этой основе можно рассчитывать на возвращение публичной политики, на установление правил настоящей демократии, на восстановление реальных выборов и т.д.
Спасибо за внимание, приглашаю всех на свой сайт с публикациями в открытом доступе: (www.nsu.ru/filf/rozov/).
Л.Ф. Шевцова: Благодарю вас, Николай Сергеевич. А теперь имею честь предложить слово Виктору Леонидовичу Шейнису.
(18) В.Л. Шейнис:
Либеральная интеллигенция перед вызовом авторитаризма.
Спор, который здесь обозначился, — одна из характерных примет наступившего времени. Большая часть позиций в общественной жизни страны, которые то ли отвоевала, то ли получила в подарок российская интеллигенция на рубеже 1980-90-х годов, утрачена. Государственная деятельность, как это почти всегда было в России, творится под ковром — с публичной политикой покончено. И даже в идеологии, в осмыслении того, что произошло вчера и что может произойти завтра, полем, обозримым для большинства наших сограждан (я имею в виду тех, кто получает политическую информацию с экранов массового ТВ), завладели мародеры и дезертиры. Тем важнее беречь небольшие островки сохранившейся демократической культуры — такие, как наша сегодняшняя дискуссия.
Разномыслие, разные оценки и подходы в нашей среде — естественны. Важно лишь соблюдать некоторые непреложные правила академической дискуссии. Много лет тому назад я прочитал у одного автора: преувеличения лишь ослабляют позицию, которую с их помощью пытаются обосновать. Кажется, нам не всегда удается избежать преувеличений, заострений, неизбежных в политической борьбе, но неуместных в аналитике. Грешили этим, кажется, и некоторые сегодняшние докладчики.
Кажется, мы все согласны в главном — в констатации того, что уже в течение ряда лет сознательно и целеустремленно в России профанируются демократические институты и процедуры, что коррупция разъедает не только материальную, но и духовную жизнь общества, что усиленно мифологизируется не только наше уже несколько отдаленное прошлое (сталинизм и так называемый «застой»), но и то, что происходило на наших глазах и памяти совсем недавно. Я имею в виде подавляющие мысль и волю людей мифы о «не так» проведенной перестройке и «лихих 90-х». Слов нет, в те времена было сделано немало ошибок, в которых повинны и многие из нас. Бумеранг развеявшихся иллюзий, несбывшихся ожиданий больно ударяет всех нас сегодня. Но ответить на вопрос, кто, в чем, и в какой мере был прав и неправ, вовсе не так просто. Здесь есть предмет для содержательной дискуссии. Мне только хотелось бы предостеречь от однозначных и чрезмерно категоричных ответов, к которым сейчас нередко склоняются некоторые достойные умы.
Здесь была повторена замечательная идея: либеральное и демократическое развитие лишь тогда обретает прочную основу и становится необратимым, когда оно сопрягается с удовлетворением повседневных насущных интересов больших масс людей. В общем виде против этого возразить нечего. Но проблема совмещения свободы и равенства, долговременных национальных интересов с конкретными нуждами сегодняшнего дня — чрезвычайно непроста. Далеко не всегда оказывается возможным расширять пространство свободы и тут же удовлетворять запросы населения. Принцип дополнительности Бора по-своему применим к познанию общественных явлений (и к действиям на основе этого познания). Достижение двух разных целей в более или менее полном виде очень часто оказывается взаимоисключающим.
Более того, не всегда утверждение свободы и расширение демократии идут рука об руку. В этой связи стоит напомнить мысль Фарида Закария об опасностях нелиберальной демократии. Свобода привела к возникновению демократии, а не наоборот. Предпочтение равенства свободе — путь к авторитаризму. С другой стороны, авторитарные режимы, вступавшие на путь либерализации, нередко закладывали фундамент стабильных либеральных демократий. Закрепление пространства свободы важнее и перспективнее расширения демократии. Можно с этим соглашаться или не соглашаться, но не следует исключать такую логику из нашего дискурса.
Еще сложнее выбрать верную политическую тактику в остро конфликтной, кризисной, революционной ситуации, когда акторов захлестывают накатывающие события. И вопрос об отношениях либералов с властью не решается однозначно на все времена. Одно дело — когда власть, как это происходит сейчас, жестко консолидирована, уверена в себе и нуждается не в самостоятельных партнерах и оппонентах, а в холопах. И совсем другое — когда власть фрагментирована, не уверена в себе, в своих действиях, и хотя бы часть властных группировок ищет поддержки в обществе и выражает готовность (серьезную или несерьезную — она часто сама не знает) демонтировать хотя бы некоторые авторитарные конструкции. Выбор линии поведения либералов и демократов в таких ситуациях меня занимает более всего.
Выступавшие не случайно упоминали две реперные точки нашей истории — 1917 и 1989 гг. Я убежден, что 1917 г. был в значительной мере предвосхищен и предопределен в десятилетие, ему предшествовавшее. Расхожая точка зрения, которую, в частности, выразил А.Солженицын в свойственной ему безапелляционной манере в последнем при его жизни опубликованном памфлете: путь к Октябрю открыл Февраль.
Неспособность Временного правительства устоять перед напором низов действительно открыла дорогу безответственным фанатикам и демагогам, которые привлекли массы популистскими и эгалитаристскими лозунгами — мир, земля, хлеб и т.д. Временное правительство обвиняют в слабости, не задаваясь вопросом: а возможно ли, не поздно ли было пойти навстречу пожеланиям масс в безумной ситуации надорвавшейся на войне страны, вооруженного народа (шестимиллионная армия) и не один год нагнетавшегося революционерами социального ожесточения?
Я склоняюсь к тому, что в споре П.Милюкова с В.Маклаковым, отразившем раздвоенность стратегии главной либеральной силы России — кадетской партии, прав был Маклаков, ориентировавший своих товарищей на поиск партнеров в расколотой власти, на сотрудничество с ними, а не на выдвижение популярных, приносивших голоса на выборах требований, с которыми кадеты все равно не могли угнаться за своими партнерами слева. Игра была проиграна до 1917 г. Русские либералы не усвоили то, что им объяснили в 1909 г. авторы «Вех».
А после Февраля русские либералы и умеренные социалисты, составившие ядро Временного правительства, уже не смогли, оставаясь теми, кем они были, ни удовлетворить агрессивно выраженные интересы масс, ни спасти демократию. Бывают, к сожалению, в истории такие в принципе безвыходные ситуации. Может быть, «народобоязнь» российских либералов, о которой здесь было упомянуто, заслуживает если и не одобрения, то понимания — после того погрома страны, культуры, живых сил общества, который принес 17-ый и последующие годы.
Споры о 1917 г., видимо, еще долго будут продолжаться. Как сказал Чжоу Эньлай в дни 200-летия Великой французской революции: еще не пришло время дать ей взвешенную оценку. Тем труднее вынести всесторонне обоснованный вердикт событиям нашей перестройки и постперестройки. Но не размышлять о том, «на каком трижды проклятом месте мы ошиблись с тобой и поправить уже не смогли», российская либеральная интеллигенция не может. Хотя бы потому, что она наталкивается снова и снова на ситуации, если и не сходные, то во всяком случае проистекающие из тех событий. Здесь важно только правильно поставить вопросы и не настаивать на том, что на них могут быть даны «единственно правильные» ответы.
Первый вопрос: правильно ли поступали либералы и демократы, отказав в сотрудничестве коммунистической власти (точнее: колеблющейся, делающей в том числе и раздражающие шаги — реформаторской группе Горбачева внутри этой власти)? Верно ли было разворачивать атаку на «агрессивно-послушное большинство» первого союзного протопарламента, едва проклюнувшегося через 70 лет после царской Думы? Не разумнее ли было пытаться расчленить агрессивное меньшинство этого собрания (воинствующих коммунистических и державных фундаменталистов) и большинство депутатов, до поры следовавших за взмахом дирижерской палочки политика неоднозначного, но открывшего процесс перемен? Иными словами, не бросаться, очертя голову, в схватку за власть, а выступая в роли конструктивной системной оппозиции, добиваться расширения и упрочения подаренной свободы, блокируясь с властвующими реформаторами по отдельным вопросам. Не здесь ли наши главные упущенные возможности?
Так сталкиваются — и не только в российской истории — два принципиально разных подхода. Один — чтобы закрепить возможное, революция (реформы) должны идти дальше. Другой — при неустойчивом равновесии в правящей элите, вступившей на путь реформ, опасно чрезмерным давлением на власть подыграть реакционерам, консерваторам. Доводы могут быть приведены как в защиту одной, так и другой стратегии. Важно лишь реалистически оценить риски и последствия, ибо разные ситуации требуют разные линии поведения. Жесткая антивластная позиция на все времена симпатична радикалам, но едва ли всегда плодотворна. Во всяком случае, нетерпение российских либералов и демократов сыграло свою роль в крушении перестройки.
Вопрос второй: правильно или неправильно поступили российские либералы и демократы, ставшие эшелоном поддержки первого российского президента и какое-то время сохранявшие на него известное влияние, поддержав его в остром конфликте с Верховным Советом? А затем — поддержав радикальную реформаторскую группу Гайдара, осуществлявшую объективно необходимые стране экономические реформы, которые в то же время размывали социальную базу либералов и демократов? Эта стратегия закрепляла (во всяком случае, до 1993 г.) победу одной, более прогрессивной группы бюрократии над другой, более реакционной ее группой. Придерживались ли бы они той же тактики, если бы знали, что победивший при их поддержке Ельцин чуть позже проложит дорогу регенерации авторитарного режима? Заметьте: я ставлю вопрос, а не даю на него ответ. Только не надо поддаваться иллюзии, будто бы в стране была весомая политическая сила, которая могла провести те же по смыслу рыночные реформы, но по-другому. Такой силы в начале 90-х годов (а дальше — тем более) не было.
И в этой связи третий вопрос: насколько воспроизводим был (и будет) в России действительно завораживающий пример Польши, где интеллектуалы смогли организовать и направить низовое социальное движение против не в пример более мягкого авторитарного режима? Адам Михник может подтвердить, что мы говорили с ним об этом еще в 1989 г. и, признаться, тогда я более оптимистично оценивал развитие событий в нашей стране. Поставлю этот вопрос чуть иначе. Нам говорят, что либеральная интеллигенция должна выработать альтернативу, отвечающую социальным интересам масс и благодаря этому получить их поддержку. Не спорю: это было бы замечательно. Я даже думаю, что такая альтернатива не только существует в головах, но и написана на бумаге. Но как сообщить об этом массам, небезуспешно зомбируемым нынешней властью и ее клевретами, подвизающимися на высокотехнологичном поле PR? Вспоминают о движениях обманутых дольщиков, о голодовках, о выступлениях утесняемых автомобилистов, о сопротивлении пресловутому закону 122. Может быть, надвигающийся кризис здесь что-то изменит. Но пока это изолированные, локальные, сравнительно легко подавляемые либо переводимые властью в безопасное для себя русло протестные акции, из которых менее всего вырастает аналог польской «Солидарности». Анализ Левада-центра показывает такой массовый и устойчивый уровень распространения различных мифов, фобий, заблуждений, такую высокую меру внушаемости, такое резкое понижение морального и интеллектуального потенциала общества, о чем нам здесь сегодня докладывали, что порой становится жутко.
Исторический опыт России свидетельствует: все переходы от самодержавия, тоталитаризма, авторитаризма начинались тогда, когда обозначался (и реализовывался в практических действиях) раскол в элитах. Пока он если и существует, то запрятан так глубоко, что его трудно верифицировать. Я согласен, что сегодня участие бывших демократов и квазидемократов в кремлевских играх — деятельность, очень мягко говоря, — весьма сомнительная. Но, может быть, завтра поддержка, ассоциация с какими-то группами в Кремле и Белом доме обретет смысл — от этого зарекаться не стоит. Ибо тогда-то и откроются шлюзы для «соединения либеральных устремлений интеллигенции с социальным давлением масс». Скорее всего, именно в такой, а не обратной последовательности, хотя оба процесса могут развиваться параллельно. Может быть. Но пока такая перспектива в лучшем случае — за линией горизонта.
Что же делать? Работать над альтернативой? Я сказал, что она уже практически есть. Например, в программных документах «Яблока» и создаваемого ныне из осколков демократических партий и организаций движения. Знаю, что многие в этом зале скептически относятся к перспективам партийной деятельности вообще и к «Яблоку» в частности. Поверьте, я, может быть, лучше, чем кто-либо иной в этом зале знаю дефекты моей партии. Но, во-первых, за 15 лет существования «Яблоко» ничем себя не запятнало в политике. А, во-вторых, никакой другой партии у демократов не осталось. На будущее, для ситуации, когда откроются возможности, важно сегодня этот фитилек поддерживать и сохранять. Чтобы не начинать потом с чистого листа, потому что никакого действительного продвижения к демократии не может быть без партий. Конечно, у власти сейчас есть возможность придушить все реально оппозиционные партии, и не исключено, что она такой возможностью не преминет воспользоваться. Что ж — тогда придется выстраивать квазипартию, не нуждающуюся в официальной регистрации, но приближенную по своим традициям, опыту, устоявшимся кадрам к партийной организации. В такого рода работе я вижу дело куда более привычное для собравшихся здесь людей, чем организация малочисленных одиночных протестных выступлений.
Есть еще одна сфера деятельности, о которой говорил здесь Л.Гудков: аналитика, просвещение общества, работа на будущее поколение. Что же, это — включая такие дискуссии, как сегодняшняя, — вполне доступное и высоко полезное дело. И отдаленность результата во времени не должна нас смущать. Мне кажется, что на смену людям, которые окрасили политику рубежа 80-90-х годов своим активным общественным темпераментом и идеалистическими, как теперь видно, ожиданиями, приходит другое поколение, очень прагматичное, нацеленное на личный успех в заданных обстоятельствах. Сужу по своим студентам. Сравниваю их с тем поколением, с которым я работал в Ленинградском университете в 60-70-х годах. Современные студенты, конечно, лучше образованы, больше умеют, владеют интернетом, знают языки, лучше ориентируются в практической жизни. Но в массе своей они общественно менее отзывчивы. Может быть, я ошибаюсь, потому что невелик мой угол обзора? Хотелось бы так думать. Совсем недавно мы с М.Урновым были на замечательной студенческой конференции, которая, казалось бы, колеблет это представление. Впервые за несколько лет я увидел лица молодых ребят и девушек с горящими глазами, которых — так мне показалось — волнуют те же проблемы, что и нашу аудиторию. Дай-то бог!
Попробую подвести итог. Не будем ударяться ни в какую крайность. Не надо утверждать: только так и никак иначе. Не надо заниматься самобичеванием, а лучше попытаться понять, почему люди (и мы сами) поступали так, а не иначе. Не смешивать ошибки, из которых следует извлекать уроки, с ситуациями, из которых не могло быть хорошего выхода. Ни от чего не зарекаться: ни от работы с профсоюзами, обманутыми вкладчиками т.п. (кто может и умеет), ни от участия в политике, в избирательных кампаниях (если будет получаться), ни от собственной профессиональной работы по добыванию и передаче знания. Увидим или не увидим мы небо в алмазах — зависит от тектонических сдвигов, которые мы не научились предсказывать, а тем более — ими управлять. А пока я бы чуть перефразировал известное изречение: делай, что можешь и умеешь, а там будь, что будет.
Л.Ф.Шевцова: У нас следующий в списке Марк Юрьевич Урнов. Марк Юрьевич, я, видимо, не очень жесткий модератор. Я вас вынуждена просить уложиться в отведенное время.
(19) М.Ю. Урнов: В этом якобы споре Ворожейкиной с Гудковым нет, по-моему, предмета для спора. Ворожейкина говорит, что надо формировать альтернативу, а Гудков говорит, что ее формировать тяжело. Ну и о чем спор?
Я со своей стороны очень поддерживаю идею Татьяны Евгеньевны о том, что эту альтернативу формировать надо. Однако мне кажется, что в нынешней психологической атмосфере нашего общества никакая альтернатива не приживется, и поэтому первыми шагами для формирования реальной альтернативы должны стать усилия по изменению атмосферы. Что я имею в виду? На сегодняшний день наше общество является глубоко невротизированным. Это не гипербола, не метафора, не образ. Наше общество невротизированно в прямом смысле термина: общество, которое хочет больше, чем может, знает о том, что оно хочет больше, чем может, но не хочет отказаться от того, что оно хочет. Классическая формула невроза.
Объектами этих очень сильных, но нереализуемых желаний много, но основных, наверно, два: идентичность и доходы.
За неимением времени скажу лишь об идентичности. Большинство россиян хочет ощущать себя гражданами супердержавы. Кстати сказать, ощущение принадлежности к стране, влияющей на ход мировых процессов, является элементом российской идентичности уже очень давно – думаю лет 300. Сначала это ощущение входило в идентичность людей, составлявших правящий или, если угодно, образованный класс, затем стало частью идентичности всего общества. И конечно, переживание по поводу утраты Россией статуса не только супер- , но и «просто» великой державы переживается обществом очень болезненно – тем болезненнее, чем очевиднее становится необратимость ситуации. Отсюда и стремление вытеснить реальность из сознания, заменить ее мифами, виртуальными конструкциями, картиной мира, в которой «поднимающейся с колен России» противостоит Мировое Зло, всячески старающееся не допустить восстановление нашей страны в статусе супердержавы. Причем, это Зло сегодня вполне персонифицировано – для российского массового сознания и значительной части правящего класса Мировое Зло сегодня воплощают США.
Официальная идеология нынешней российской власти базируется на этом мифе. И он обеспечивает обществу психологическое единство, делает его невосприимчивым к каким бы то ни было альтернативам. Но одновременно этот миф подталкивает общество к ошибочным действиям, создает угрозу мощного политического кризиса, чреватого опасностью распада страны.
Мне кажется, что наша задача состоит в том, чтобы помочь российскому обществу – я имею в виду и массовое сознание, и политическую элиту – избавится от мучительного и опасного невроза, отторгнуть мифы, принять реальность и начать формулировать реалистические цели и задачи. С моей точки зрения, это важнейшее условие выживания страны. Предлагаемая Ворожейкиной альтернатива – это один из вариантов реалистических целей.
Единственным средством, которым мы как интеллектуалы располагаем для того, чтобы облегчить обществу возвращение на почву реальности – это общественная дискуссия. Вопрос: на какую тему? По-моему, ключевой темой любой дискуссии, имеющей в виду социальную психотерапию, психологическое оздоровление общества является вопрос, о котором я только что говорил – вопрос о супердержаве, империи, великой державе и обо всем, что с этим связано. Эта тема концентрирует в себе все важнейшие проблемы: и проблему господства государства в экономике, и проблему авторитарности нашего государства, и проблему восприятия внешнего мира (есть ли у нас – хотя бы потенциально – друзья, кроме армии, флота и ракетных войск стратегического назначения и пр.), и проблему социальной зависти и много-много чего.
Как может подействовать на общество нынешней кризис? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Есть и «с одной стороны», и «с другой».
Сначала «с одной стороны». Дело в том, что для нашего общества (как, впрочем, и для большинства обществ, находящихся на начальных этапах модернизации) характерна специфическая реакция на подъемы и кризисы. На фоне улучшения положения у нас растут химерические притязания, увеличивается разрыв между тем, чего мы хотим, и тем, что считаем достижимым. В результате развивается фрустрация, склонность к мифологической интерпретации реальности, агрессивность, стремление стучать кулаком по столу и пр. Между тем, в условиях кризиса наши притязания резко падают, терзающий общество разрыв между тем, чего оно хочет, и тем, что она считает достижимым, сокращается. Как следствие, ослабевает невротический синдром и общество становится более восприимчивым к адекватному восприятию реальности. Создается благоприятная почва для продуктивной общественной дискуссии – люди начинают слушать и слышать друг друга. В этом смысле, кризис действует как очень горькое, но все же лекарство.
Теперь «с другой стороны». Наша власть до сих пор допускает дискуссии, подобные нашей, только по той простой причине, что у нее очень высокий рейтинг доверия. На таком фоне можно и наплевать на слова, которые произносит собравшаяся в тесном кругу жалкая кучка «либералов и русофобов». Этого можно не замечать. А вот когда рейтинг вниз пойдет…
Э.А.Паин: У нас тут русофилы, в основном.
М.Ю.Урнов: Кто тут русофилы?
Л.Ф.Шевцова: Мы русофилы.
Э.А.Паин: Ну вот Михник…
М.Ю.Урнов: Кроме тебя и Михника, все остальные — русофобы.
(Смех)
М.Ю.Урнов: Так вот: когда рейтинг пойдет вниз (а он на фоне кризиса естественным образом пойдет вниз), я не уверен, что власть будет столь же терпима к разного рода попыткам русофобом, рядящихся в тогу русофилов, затеять общественную дискуссию на тему, затрагивающую краеугольный камень идеологической конструкции, легитимирующей власть. Вот здесь мы можем оказаться в неблагоприятных условиях. Что в результате произойдет? Не знаю. На сегодняшний день мы находимся в стадии очень неопределенной, и чем все закончится, понять не в состоянии.
В заключение хочу возразить Паину, призвавшему либералов разработать проект, великой России, который, по его словам, должен соответствовать ожиданиям масс. По этому поводу у меня два соображения. Во-первых, опыт показывает, что умение разрабатывать «проекты», а точнее мифы, не является, мягко говоря, конкурентным преимуществом либералов. Всякий раз, когда они брались за это дело, выходило нечто неудобоваримое. В этой сфере куда успешнее действуют националисты. Думаю, что это неслучайно – здесь сказывается специфика мировосприятия. Во-вторых, предлагать либералам произвести нечто, соответствующее ожиданиям масс, да еще массам российским, пораженным мощным авторитарным синдромом – означает ставить принципиально не решаемую задачу. Российские либералы в обозримой перспективе популярными в массах не будут. Либералы даже в Великобритании – партия меньшинства. Либерализм по самой своей сути философия не массовая, а элитная.
Так что задача наша, с моей точки зрения, состоит не в том, чтобы, демонстрируя свою профнепригодность, отнимать хлеб у националистов и консерваторов в сфере социально-политического мифотворчества. И не в том, чтобы пытаться стать любимыми народом. Наша задача в том, чтобы честно и последовательно заниматься своим делом: устно и печатно стараться демифологизировать общественное сознание, сделать его более адекватным. Постепенно привносить в общество такие ценности, как свобода личности, право, частная собственность. Постепенно приучать общество к мысли, что информационная открытость власти и политическая конкуренция – это необходимые условия повышения качества государственного управления и выживания страны в современном мире.
В какой мере эта деятельность будет успешной, не могу знать. Но считаю ее жизненно необходимой для нашей страны, и утверждаю, что если этим не будут заниматься либералы, то этим не будет заниматься никто.
Л.Ф. Шевцова: Спасибо, Марк Юрьевич. А теперь очередь Михаила Делягина поучаствовать в нашем споре. Михаил Геннадьевич, что вы думаете о российских проблемах?
(20) М.Г.Делягин: Спасибо большое. Я попросил слово заранее с единственной целью. Дело в том, что я хорошо знаю российских демократов. Если ведущий сформулировал пункты повестки дня, по которым он бы хотел, чтобы шла дискуссия, то ни одного этого пункта никто не коснется с высокой степенью вероятности. Поэтому коротко по ним пройдусь.
Первое – какая система у нас сегодня построена? Есть такая уродливая конструкция – военно-полицейский феодализм. Когда у нас еще были губернаторы, бытовал чудесный анекдот на эту тему: губернатор победил на втором сроке, собирает своих близких и говорит: «Ну, что, ребята? Все наши проблемы решены, пора о народе подумать.» Ему отвечают: «Да, душ по 150 на человека и пока достаточно». Вот такова система, которая у нас сложилась. Специфика этого военно-полицейского феодализма в том, что он замешан на коррупции. Коррупция – это сегодня реальная основа государственного строя, и поэтому государство ничего с ней сделать не может. Само страдая от нее, видя, что коррупция является угрозой существованию государства и отдельно взятым чиновникам, чиновник не может реально бороться с коррупцией. Не только из-за личного корыстного интереса, но и потому что он совершает конституционное преступление – подрыв основ государственного строя. Это очень серьезно.
Насчет модернизации. Я был сильно удивлен тем, что это слово употребили. Вообще-то, в авторитарном обществе демократическая модернизация невозможна. Правда, у нас действительно построена демократия, но она, как ее почти правильно называют официальные пропагандисты, «сувенирная». Она обслуживает людей, которые имеют миллиард долларов личного капитала в деньгах либо в административном статусе. Вот для них действительно есть некоторая специфическая демократия. Для остальных ее нет и быть не может.
Авторитарная модернизация невозможна, потому что элита сложилась в том числе за счет осознанного грабежа населения. И чувство ответственности, необходимое для авторитарной модернизации, ей в принципе недоступно. Разговоры о модернизации преследуют две цели. Первая – форма идеологического и публичного отстраивания от Путина и связанного с ним силового клана. Эти разговоры будут продолжаться не только потому, что интеллигенция надеется на этих разговорах зарабатывать и уже отчасти зарабатывает. Нет. Это способ идеологической отстройки одного клана от другого.
Вторая цель – обоснование распила денег. Здесь заговорили об откате от демократии, и я долго не мог понять, сколько же процентов этот откат, пока не понял, что имеется в виду отступление, а не тот откат, которые сегодня у нас существует в экономической практике и уже даже и в теории. Госкорпорации, авианосцы и все остальное – это просто обоснование распила денег.
Эффект модернизации лучше всего выражен крылатым анекдотом (пытаюсь найти автора и не могу): попытки Запада поставить Россию на колени позорно провалились. Она как лежала, так и лежит (смех).
Насчет устойчивости. Коллеги, нужно понять, что у нас не кризис, у нас начало депрессии. Это не на недели и не на месяцы, это на годы. И не только у нас, но и во всем мире. Иллюзии, с которыми сейчас захватывают чужой бизнес (с воплями восторга!), надеясь на рост, как было в 99-м году, развеются. Клептократы и рейдеры думают, что захватывают чужое богатство, а самом деле они захватывают чужие проблемы, как в 92-93-х годах. Когда они это поймут, это будет дополнительный фактор дестабилизации.
Мы прошли через первую волну сжатия спроса. Это кредитный спрос. Уже на этой первой волне вся хваленая путинская стабильность оказалась на грани, и 18 сентября нас несколько часов отделяло от штурма вкладчиками сберкасс. Если бы наши руководители не собрались бы ночью с 18-го на 19-е, утром спасать уже было бы нечего.
Нас ждет вторая волна, связанная со сжатием экспорта. Потом третья, связанная со сжатием государственных расходов. При этом государство не осознает, что происходит. Я говорил с большим количеством очень умных, очень правильных людей, работающих на государство… Вы знаете, основное занятие государства (воровство) очень способствует примитивизации сознания. Эта примитивизация зашла очень далеко. Например, такая чудесная антикризисная мера, как покупка министерством регионального развития нового здания за три миллиарда рублей. Или публичная клятва нашего руководства не допускать снижения цен на жилье. Они искренне думают, что это антикризисная мера. Принципиальный отказ от контроля за государственной помощью банкам, которая в результате выливается на валютный рынок, как в 98-м году, и обеспечивает девальвацию, — это в их понимании, наверное, тоже антикризисная мера. Равно как и неизбежный рост грабежа населения и бизнеса, потому что коррупционные потоки пересыхают и их как-то надо наверстывать…
Это все приведет к тому, что благосостояние среднего класса будет перетираться жерновами роста цен из-за монополизма, а с другой стороны – ухудшением условий жизни.
Очень серьезная угроза – это рост сепаратизма. Это уж как водится. Даже русские регионы сегодня заваливают администрацию президента угрозами массового протеста…
В целом нет сомнений, что нас ожидает системный кризис. Единственная вменяемая цель в системном кризисе – это его смягчение и перевод из режима краха и хаоса в режим институционального перехода. Но есть маленькая проблема. Поскольку у нас основная часть населения бедна (более 80 процентов), без политической партии, левой в своей основе, сделать здесь ничего нельзя. Проблема не в слове «политическая», проблема в словах «левая в своей основе». Если кто не понял, как наша прогрессивная часть российского общества относится к слову «левый» и вообще к социальным интересам, я, чтобы никого не обижать, расскажу историю про Америку. Американцы заинтересовались, как сделать так, чтобы русские полюбили демократию? Ответ простой: надо сделать так, чтобы демократия защищала прежде всего не политические, но социально-экономические права, которые наиболее близки основной массе бедного населения. Меня один очень уважаемый человек после моего короткого выступления на эту тему погладил по руке и сказал: «Михаил, вы не беспокойтесь. Мы это в стенограмму не внесем.» Типа «никто не узнает, как вы опозорились».
Л.Ф.Шевцова: Спасибо, Михаил Геннадьевич. Я с удовольствием предоставляю слово Борису Лазаревичу Вишневскому, публицисту и члену политсовета партии «Яблоко», Санкт-Петербург.
(21) Б.Л.Вишневский: Дорогие коллеги, я очень благодарен за возможность выступить. Хочу вам сказать, что я вчера на личном своем примере убедился, насколько наш народ доверяет нашей власти. Мне нужно было обменять наши деньги на американские. Я бегал почти весь день, в конце концов эту задачу решил и себя пять раз проклял, что не стал этим заниматься или в августе, или в июле. Что в Питере в сберкассах происходит – ни в сказке сказать, ни пером описать. Не знаю как в Москве. Но если бы власти доверяли – сейчас бы такого ажиотажа не было. И эти «картинки», которые каждый может увидеть, выйдя из дому, перечеркивают любые благостные заявления, которые звучат по телевизору от президента, премьера и так далее.
Второй очень интересный пример, показывающий, как сейчас доверяют власти. На сайте «Эхо Москвы» на вопрос «Как вы восприняли известие об обыске на вилле депутата Госдумы от «Единой России» Владислава Резника?» 95-96 процентов отвечают «с воодушевлением и радостью.» При этом, уж не знаю сколько процентов, почему-то голосуют за «Единую Россию». Но, надеюсь, это не очень надолго. Я думаю, что из-за кризиса ситуация начнет меняться. Хоть я и не марксист, но наше бытие наше сознание все же определяет.
Хочу вам рассказать, что года два назад в моем дворе образовалось гражданское общество. Очень быстро. Это когда выяснилось, что на месте нашей детской площадки будут строить автостоянку. Вышло во двор около 500 человек. Потребовали к себе начальника жилконторы и сказали ему так: «Если тут будет автостоянка, то на ее воротах мы тебя и повесим». (Смех) И уверяю вас, эта проблема была быстро решена, более того – на площадке срочно установили новые горки, качели и карусели. Перспектива для жителей, что у них под окном вместо детской площадки будет автостоянка, или вместо сквера будет дом, или вместо вида на Финский залив будет новая высотная застройка или скоростная автомобильная дорога – все это очень быстро делает человека гражданином. В том случае, когда затрагиваются его насущные интересы, вот тогда наш человек начинает очень хорошо понимать, что происходит. И вот там-то определяется его истинный уровень доверия к нашей власти. Жаль только, что этого хватает ненадолго.
Я бы не назвал прошедшие пять лет периодом упущенных возможностей. Это смотря для кого. Наша «замечательная» (в кавычках) власть все свои возможности в полной мере реализовала. Все, чего хотела, она добилась. Это мы многое потеряли за эти годы. Одно из главных достижений власти: она сумела убедить, что наш нынешний политический режим – это некая альтернатива, противоположность тому, что было в 90-е годы. Люди поддерживают этот режим в том числе и потому, что у них остались, большей частью, негативные воспоминания о 90-х годах, и потому, что они верят в этот миф. Это неправда! Наш нынешний режим почти полностью вытекает из ельцинского. Почти все наши негативные процессы начались вовсе не при Путине. Я хотел бы вам напомнить, что самая первая дискуссия о том, надо ли глав регионов выбирать или назначать, была вовсе не при Владимире Владимировиче, а в 91-м году. Тогда нам было сказано Борисом Николаевичем Ельциным, что ни в коем случае невозможно допустить выборы, потому что на выборах могут не победить сторонники реформ. Через полтора десятка лет нам было сказано, что нельзя допустить выборы, потому что могут не победить сторонники Владимира Владимировича Путина и его курса. Можно приводить и другие примеры. И нечестные и несвободные выборы начались еще при Ельцине, и превращение телевидения в агитплакат началось при Ельцине, и слово «вертикаль» изобрел вовсе не Путин, а Ельцин – в марте 1993 года в указе об «особом управлении».
Что делать и что происходит? У меня уже не первый год (особенно в последнее время это обострилось) такое ощущение, что я существую в мире, который был описан моими любимыми писателями братьями Стругацкими в «Обитаемом острове». Я живу в мире, где вся страна охвачена излучением башен, и это излучение у большей части людей полностью подавляет способность к критическому восприятию окружающей действительности. А два раза в день, как у Стругацких, излучатели включаются на полную мощность, и люди просто сходят с ума, начиная с визгом и восторгом поддерживать власть. Если вы помните эту замечательную книгу, то лишь ничтожный процент людей в этом вымышленном Стругацкими мире Саракша были невосприимчивы к излучению – их называли «выродками». Постоянное излучение на них не действовало вовсе, а «ударные дозы» вызывали невыносимую головную боль. И именно по этим признакам их и отлавливала тайная полиция.
У меня есть такое ощущение, что все, кто присутствует в этом зале, относятся к этой генерации. На них не действует излучение башен – но, к большому сожалению, оно действует на остальных. И очень существенно – судя по чудовищно искаженному массовому сознанию. Что нам делать? Надо заниматься просветительством и разъяснительной работой. И понимать, что в отличие от этой моей любимой книги, к нам не пришлют прогрессора с Земли, который взорвет к чертовой матери эти башни, решив за нас наши проблемы. Мы с вами тут – прогрессоры. Если мы не решим эту задачу, ее вместо нас никто не решит. Задача долгая, трудная, но я уверяю вас: нет иного пути. Иного не дано.
Л.Ф.Шевцова: Спасибо, Борис Лазаревич.
А теперь я хочу попросить прощения у тех, кто не сможет выступить. Я должна подводить черту выступлениям из аудитории для того, чтобы дать возможность ответить на все «инсинуации» нашему круглому столу. Адам Михник – вы первый.
(22) А.Михник: От участников дебатов я снова слышу старые русские вопросы: что делать и кто виноват? Думаю, что сегодня в разных странах люди демократической ориентации ставят себе такие же вопросы.
Если мы смотрим на страны посткоммунизма, то что мы видим? Это выбор между путинизмом и, скажем так, берлусконизмом, между властью фактически спецслужб и такой интересной коалицией, как масс-медиа, деньги, мафия и политическая власть. Смысл в том, что это вопрос о будущем России, это вопрос о будущем мира. До сих пор мы думали, что есть прогресс. Если же прогресса нет, значит страна больная. Я тоже так думал и скажу честно, что и сегодня еще так думаю, но уже не стопроцентно. Если мы посмотрим на Китай, что мы видим? Что возможен экономический успех без демократии. Просто без демократии. Как долго это будет, мы не знаем.
Мой диагноз такой: идут трудные времена. В жизни одного поколения другой революции не будет. Падение коммунизма – это была психологическая революция. Не будет другой. Мы увидим новое поколение, их новые вопросы, их претензии к нам: почему вы не сделали, чего хотели?
Но пока есть еще в Москве, в Варшаве, в Киеве люди, у которых есть желание ставить такие вопросы – это есть почва для оптимизма.
(23) Л.Ф. Шевцова: Короче, не все потеряно. Еще остались в Европе оптимисты. Эмиль Паин, пожалуйста, ваша очередь.
(24) Э.А. Паин: Мне наше обсуждение напомнило известную юмореску Жванецкого, в которой один из героев все время повторяет: «Жаль, что мы так и не услышали начальника транспортного цеха». Так получилось и у нас: все четверо, сидящих за этим столом, пытались дать определение, режиму, в котором мы живем. Я, например, назвал его империей. Но это не услышали. Все четверо пытались объяснить, почему наша политическая система дисфункциональна и приводили примеры дисфункций. Но нас поучали тому, что мы должны, наконец, оценить «в какой степени та или иная система власти выполняет свои функции». Все четверо говорили о том, что бесплодны попытки предлагать населению ту пищу (идеологическую, разумеется), которую оно не сможет съесть. Дайте ему приемлемые идеи. На мой взгляд, об этом в той или иной форме говорили все, и спору никакого не было.
Чего мы не делали, так это не говорили конкретно, а наши абстрактные разглагольствования народ не понял, даже Марк Урнов не вполне осознал (смех). Вот я, вероятно, недостаточно ясно изложил свою идею подхода, отличающегося от нынешнего либерального и, сводящего едва ли не всю либеральную политику только к задаче просвещения, исправления плохого массового сознания. Кого из нас надо убеждать в пользе просвещении? Ну кого?! Мы, адвокаты и профессора, ведь ничего другого и делать не умеем. Но всегда ли нужно стремиться к изменению сознания? Всегда ли нужно гладить против шерсти? Если есть устойчивая стереотипная ценность величия страны, то почему мы с этим должны непременно бороться? Между империей и федерацией внешнего сходства больше, чем между нашими близнецами и польскими. Только суть у двух моделей государства разная. Одна (империя) основана на принуждении, другая (федерация) – на добровольно-договорном союзе. Кто вам мешает включить в либеральную программу ту же идею федерации, назвав ее великим государством и обосновать, что только федерация в новых условиях может быть великой? Такую задачу нельзя назвать неразрешимой. Я уверен также, что существует целый ряд других стереотипов массового сознания наших сограждан, которые могут быть использованы в качестве культурного капитала. При этом, такие стереотипы совместимы с либерализмом и с демократией не в меньшей мере, чем стереотипы японские, индийские, английские и др. Стоит поискать и подумать чуть-чуть.
Л.Ф.Шевцова: Лев Дмитриевич <Гудков>, вам придется конкретизировать нашу дискуссию.
(25) Л.Д.Гудков: Поскольку Эмиль указал на недостаток конкретики, начну с цифр.
К вопросу о том, что «народ поддержал Чечню». Действительно, в последние три месяца 99-го года и первые месяцы 2000-го года поддержка Путина и его действий в Чечне находилось на уровне где-то 70 процентов, Но уже, начиная с весны 2000-го года, соотношение противников войны и сторонников ее продолжения до победного конца, ястребов, составляло примерно 60 к 30, т.е. два против одного. Иногда и выше. Первую чеченскую войну, по данным опросов прошлого и нынешнего годов, 78-80 процента респондентов рассматривали как несправедливую. Вторую чеченскую войну так расценивали немного меньше — примерно 65. В обоих случаях эти данные ясно и недвусмысленно указывают на отсутствие поддержки руководства в этой войне. Более того, скрытое чувство вины, недовольства собой и страной в этой ситуации оказываются важными факторами массового разложения и утраты моральной определенности. Из-за отсутствия ориентиров и авторитетов в стране сама по себе проблема оказывается не решаемой, тупиковой, в свою очередь, оборачиваясь смещенной агрессией в отношении других стран. Так, например, массовая поддержка российского руководства в войне против Грузии в значительной степени была обусловлена именно этим комплексом вины и аморализма чеченской войны и действий федеральных войск и правительства. В этой ситуации появилась легкая возможность показать себя не страной оккупантов и вооруженных преступников, а напротив, предстать – по крайней мере в собственных глазах — в роли защитников слабых, малых народов от «геноцида», от насилия со стороны Грузии. Это очень важный фактор остаточной консолидации страны, не имеющей особых достижений для самоудовлетворения и национальной гордости. Отсюда – потребность во врагах, внутренних и внешних, в чувстве опасности, враждебном окружении. Мы (я в том числе) явно недооценивали в прошлом травматические последствия распада имперского сознания, комплексы которого сегодня так значимы в политической и общественной жизни. Приведу еще две цифры. В начале 89-го на вопрос: «Есть ли враги у нашей страны?» 13 процентов отвечали «Есть» (конкретно называли — ЦРУ, финансово-промышленные круги Запада, коммунисты, исламисты, демократы, фашисты и проч.). В 2007 году на тот же вопрос 77 процентов говорили «Есть», примерно столько же указывали на угрозу военного нападения на Россию. Это что — разный народ в 1989 и 2008 годах? Это разные состояния одного и того общества, не меняющего свои институты. Надо это понимать и уметь оперировать с этим, объяснять эти вещи. Нетрудно указать на тот консолидирующий эффект в стране, который производит идущая с верху пропаганда ненависти к Америке, Грузии, Украине, балтийским странам, Польше и прочим странам, демонстрирующим свою независимость, достоинство и антипатию к нынешней полицейской и агрессивно-авторитарной России, обладающих тем, чего лишена сегодня наша страна. Труднее объяснить, что стоит за этим, дефицит каких позитивных ценностей и символов компенсируется этой примитивной злобой и массовым сознанием своей ущербности и цинизма.
Я абсолютно согласен с Татьяной Евгеньевной, прежде всего в том, что без выражения интересов массы никакой демократический процесс невозможен. Но именно это, на мой взгляд, демократические партии делали очень плохо или совсем не делали. Никакой внятной социальной политики на протяжении этих лет предложено не было. И именно поэтому массы воспринимали демократические партии как высокомерные организации, пренебрегающие их интересами, и, соответственно, отказывали им в поддержке. Это главное. Дело не столько в давлении Кремля на демократов, а оно, безусловно, есть и проявляется самым наглым образом, сколько в утрате общественного доверия к этим партиям, защищающим прежде всего интересы узкого слоя людей, главным образом – самих политиков этого рода. Если бы не был утрачен авторитет и доверие к демократам, сам по себе прессинг путинской администрации не был бы столь эффективным.
Расходимся мы с Татьяной Евгеньевной по другим вещам. Можно ли считать те ситуативные объединения, которые мы сегодня наблюдаем (движения обманутых вкладчиков, автомобилистов и пр.), за проявления гражданского общества? Я здесь абсолютно согласен с Алексеем Георгиевичем Левинсоном, который назвал эти формы, объединения по «жизненным показаниям», которые исчезают, рассыпаются, как только исчезает повод для них, прекращается сама экстремальная ситуация выживания или защиты себя в крайне угрожающей ситуации (таковы реально действующие общественные движения солдатских матерей или обманутых вкладчиков или покупателей жилья, автомобилистов и т.п.). Вы понимаете, когда люди оказываются под угрозой потери жилье или боятся за жизнь детей, призываемых в армию, то делать нечего, приходится выходить на улицу или как-то действовать. Но после того, как непосредственная угроза жизни, здоровью, собственности отступает или проблема как-то решается или теряет свою остроту, отходит на второй план, понимание необходимости совместной деятельности сразу же исчезает. Тут то же сознание, что и у крестьян в гражданской войне, воевавших только до границ своего уезда. Почему исчезает это сознание солидарности, почему нет моральных санкций, поддерживающих чувство общего дела, гражданской сопричастности, понимания собственной ответственности, оказывается крайне важной проблемой и социального знания, и практической работы. Упования на то, что сегодня мелкие и разрозненные очаги протеста, забастовок, сопротивления административному произволу и цинизму властей, могут перерасти в систематическое движение, мне кажется иллюзиями, романтическими желаниями, мало подкрепляемыми фактическим материалом. Самой существенной проблемой сегодняшних демократов, мне кажется, является слабое понимание природы российского общества, человека, адаптировавшегося к этой власти, готового признать ее и мириться с ней, поскольку люди не видят ей альтернативы (человеческой, моральной, в первую очередь). Люди ясно сознают характер этой власти, этого режима, его коррумпированность, демагогию, алчность и бессовестность руководства, но считают, что положение не может быть иным в принципе, что «все такие», а потому надо приспосабливаться, как-то крутиться и устраиваться в этой жизни, не веря никому. Пока природа этого отношения не будет осознана, всякие призывы к внесению либеральных ценностей и идеологии, утверждению гражданского общества массой будут восприниматься как узкогрупповой эгоизм и лицемерие политиков, отстаивающих только свои интересы и руководствующихся стремлением к власти. Режим отвечает в какой-то степени интересам и представлениям массы населения, есть определенное «избирательное родство» между аморализмом властей и аморализмом общества, как это было в свое время при нацизме или режиме Муссолини. И понять, в чем, собственно, состоит это уродливая гармония, согласие, важнее, чем практическая социальная работа в НПО или политических салонах. Потому что тогда нужно предложить людям что-то взамен, а это гораздо труднее, чем выйти на улицу с другими несогласными.
Л.Ф.Шевцова: Ну что, Татьяна Евгеньевна, у вас есть блестящая возможность ответить всем вашим оппонентам сразу.
(26) Т.Е. Ворожейкина: Мне кажется, что та позиция, которую я защищала, наиболее прагматична. Попытаюсь это объяснить.
Вопрос, который я ставлю перед собой и пытаюсь поставить в своих текстах и выступлениях, заключается в следующем: как сделать так, чтобы государство было подотчетно обществу? Ведь без этого у нас даже нормальной экономики не получается. У нас не получается капиталистической экономики, потому что капиталистическая экономика и нормальный рынок должны опираться на институты. Извините за банальности, но должен быть институт частной собственности, гарантированный целым рядом вещей, включая независимый суд. Как этого добиться? Как сделать так, чтобы государство было подотчетно обществу? Для этого общество должно, по меньшей мере, существовать. На самом деле либеральный проект 90-х годов, который сохраняется и сейчас в видоизмененном виде и продолжает господствовать в умах наших либералов, заключался в том, чтобы создать рынок как можно быстрей. У нас не было времени ни на нормальную политическую реформу, ни на строительство гражданского общества снизу. Мы всегда опаздываем. Мы стремились как можно быстрее провести приватизацию и создать рынок, который потом нас приведет к появлению среднего класса, к появлению демократических институтов и т.д., — через рынок и средний класс мы должны были выйти к демократии. Не вышли мы. Мы видим, что не вышли. Мы даже не сохранили рынок в том виде, в каком он начал складываться в 90-е годы. Рынок без гарантий частной собственности не функционирует. Получить же эти гарантии в государстве, которое не подотчетно обществу, в котором нет никаких систем представительства, невозможно.
Суть моей позиции заключается в том, что демократические реформы, социальная модернизация и либерализация экономики являются частями единого процесса и должны – чтобы быть успешными ‑ развиваться одновременно, а не последовательно. Да, действительно, я согласна с Виктором Леонидовичем Шейнисом, что совмещение либерализма и демократии крайне трудное дело. Как латиноамериканист по профессии, я знаю это очень хорошо и подробно. Тем не менее, именно опыт развития Латинской Америки в ситуациях порой более тяжелых, чем наша (в Аргентине, Мексике, Чили, Бразилии, Уругвае), показывает, что это возможно. Возможно в обществах, генетически отягощенных не менее, а иногда более, чем наше. Как это возможно? Демократия становится устойчивой и экономика начинает развиваться нормально, по-капиталистически, а не через хищническое использование и присвоение государственных ресурсов, как у нас, — все это становится возможным только в том случае, когда демократические каналы становятся каналами защиты интересов всех. Не только элиты, не только высшего и среднего класса, а всех. Речь не идет о предпочтении равенства свободе, как об этом говорил Шейнис. Речь в данном контексте вообще не идет о равенстве, а о том, чтобы люди почувствовали, что политические институты – партии, парламенты, президенты – являются эффективными каналами, через которые они могут отстаивать свои интересы. И тогда демократия худо-бедно начинает функционировать.
Я очень признательна Борису Вишневскому за то, что он сказал, и за формулу – гражданское общество во дворе. Мне кажется, что скептическое отношение к тем процессам самоорганизации, которые у нас начались с 2005 года, на том основании, что они возникают в основном «по витальным показаниям», неправомерно. Люди вообще, во всем мире защищают в первую очередь свои кровные, шкурные, часто «витальные» интересы. И строительство гражданского общества заключается в том, чтобы эти «шкурные» интересы начали выражаться в институциональной форме. Сознание солидарности, моральные санкции, понимание собственной ответственности, о которых говорил Лев Дмитриевич Гудков, как раз и возникают в процессе этой институционализации. Кроме того, чтобы организации, возникающие по «витальным показаниям», не рассыпались, необходимы сознательные усилия всех нас. Мы должны там, где мы работаем, там, где мы живем, во всех этих попытках участвовать. У нас экспертное знание. Мы должны объяснять людям, что происходит. Только отсюда может вырасти то, что действительно называется гражданским обществом, и только на этой основе могут возникнуть нормальные представительские политические партии, в том числе левые, отсутствие которых является фундаментальной слабостью нашего общества.
О кризисе. Я согласна с тем, что пишет и говорит Евгений Григорьевич Ясин. Об этом здесь также говорил Михаил Делягин. Этот кризис надолго. На мой взгляд, это системный кризис мировой экономики, связанный с очень существенным перемещением производства и услуг из развитого мира в наиболее динамичную часть развивающегося. Нынешний финансовый кризис — лишь начало этого системного кризиса. Нас ждут длительные и очень тяжелые времена финансово-экономической нестабильности, поскольку мы включены в мировую экономику. Как в этой ситуации избежать тех опасностей, о которых здесь говорилось, — вот главный вызов. За недостатком времени скажу только, что «равнение наверх», ожидание благоприятных перемен сверху и надежды на них, вновь оставляют наше общество (да и самих либералов) неподготовленным, неструктурированным, бессильным и лишенным всяких социальных и политических мускулов для того, чтобы избежать тех опасностей хаоса и инволюции, которые неизбежны при очередном распаде власти, под грузом тех прав и обязанностей, которые она узурпировала.
В завершение, я хотела бы возразить глубокоуважаемому Эмилю Абрамовичу Паину. Если мы будем лозунг «величия России» делать нашим лозунгом, мы не увидим, как превратимся в часть этого лозунга. Это было пройдено, простите меня, в Германии накануне прихода к власти Гитлера. Немецкие правые, в том числе либералы, считали, что они Гитлера окружат и нейтрализуют, взяв его лозунги. Результат мы знаем.
Л.Ф. Шевцова: Итак, наша дискуссия завершена. Давайте поблагодарим всех участников за честный и искренний разговор и готовность обсуждать спорные темы и дискутировать друг с другом.