(35) М.А. Липман: Хочу представить участников нашей сессии. Одного из объявленных участников – Дмитрия Орешкина – не будет, но, по настоянию Арсения Борисовича Рогинского, это не значит, что регламент увеличивается. Он остается прежним – 10 минут.
Итак, объявляю участников в том порядке, в котором они будут выступать. Александр Александрович Аузан, институт национального проекта «Общественный договор», Сергей Адамович Ковалев, Алексей Алексеевич Кара-Мурза, доктор философских наук, заведующий отделом Института философии РАН.
Несколько слов о постановке нашей проблемы. Панель называется «Демократия как проблема». Возникает вопрос: проблема для кого? Если говорить о власти (не только российской власти, но и о властях целого ряда стран), то они отлично научились управляться с этой проблемой и приспосабливать формально-демократическую систему под свои нужды. В этой связи первый вопрос, который хотелось бы поставить: является ли демократия самоцелью? Не демократия, как кажется, была целью тех, кого мы можем назвать единомышленниками. Когда я говорю «мы», то имею в виду то широкое «мы», о котором пишет в своем обращении Михаил Борисович Ходорковский. Целью борьбы в разное время были свободы и были права. Была борьба за республику против монархии, за свободу против тирании, за избирательные права, за свободу передвижения, борьба против цензуры. Как сегодня утром говорил Адам Михник, сначала идет борьба за свободу, потом за власть, потом за демократию. Борьба собственно за демократию как таковую – это явление последнего времени, после краха коммунизма, который побудил мыслителей и политиков, главным образом, на Западе счесть, что демократизация остального мира – это всего на всего вопрос времени. Приобрели популярность разнообразные рейтинги и индексы демократии. Если демократия – самоцель, то такого рода подходы имеют право на существование. Если же нет, если цель другая, то надо задаться вопросом, какова она и каковы критерии ее достижения? Например, является ли целью политической системы, демократической, в частности, благополучие нации в самом широком смысле слова? Мне кажется, что в большей степени можно говорить о смягчении в последнее время жестких режимов, чем собственно о демократизации.
Обычно принято говорить о трех волнах демократизации послевоенного периода. И среди них последняя и самая триумфальная связана с крахом коммунистической системы. Но в последнее время процесс демократизации, по крайней мере, замедлился, если не пошел вспять. Ни одной новой демократии за последние 10 лет в мире не появилось.
В этой связи второй вопрос, который бы хотелось поставить: каковы перспективы демократии в сегодняшнем мире? И можно ли говорить (прошу прощения за несколько легкомысленную метафору), что судьба демократии подобна судьбе блондинов в мире? Блондины составляют в мире не просто меньшинство, а меньшинство, доля которого все время сокращается.
Передаю слово Александру Александровичу Аузану.
(36) А.А. Аузан: Уважаемые коллеги, уважаемые друзья! Я попробую сразу предложить свои варианты ответов на два поставленные Марией Липман вопроса, а потом попытаюсь их обосновать.
Нет, демократия, на мой взгляд, не является сверхценностью и не должна быть ценностью вообще. Она является инструментом достижения других ценностей.
Да, «проблема блондинов» — реальная проблема. Мы имеем случай институциональной ловушки в развитии демократии в мире, которая связана с тем, что устойчивые демократии формировались совершенно другим путем, чем те, которые формируются в XX и XXI веках.
Теперь обоснование. На мой взгляд, свобода может быть ценностью, справедливость может быть ценностью, всеобщее благосостояние и т.д. Почему демократия – не ценность? Я бы предложил два аргумента: один – от противного, второй – по аналогии. Демократия – это ведь не что иное, как способ принятия решений в государственном управлении. Если мы возводим этот способ принятия в ценность, мы фактически уводим его от возможности адаптации к изменяющимся условиям. Мы в итоге отчуждаем население от потребности изменения государственной машины в ходе экономической эволюции. Мы практически получаем обратные эффекты. Демократия, возведенная в ценность, приводит к тому же, к чему приводит царская власть, возведенная в ценность, советская власть, возведенная в ценность… Мы меняем фигуру на пьедестале и получаем тот же результат отчуждения и войны власти с населением.
Теперь аргумент по аналогии. Вот посмотрите: в нашу жизнь одновременно входили демократия и рынок. Из рынка, слава Богу (!), не попытались сделать ценность. К рынку отнеслись как к инструменту, как к совокупности институтов, которые должны кое-что делать, кое-что обеспечивать, но при этом они не являются самоценными. И рынок гораздо органичней врос в нашу жизнь. С демократией была совершена попытка ее сакрализировать. В итоге судьба этих во многом близких институтов сложилась по-разному. И не только в нашей реальности.
Демократия, на мой взгляд, инструмент для достижения целей. Каких? А вот это, извините, зависит от ценностей, которые конституируют ту или иную нацию. Демократия может быть хорошим инструментом для достижения не только ценностей свободы (так же как рынок — он инструмент достижения определенных ценностей экономической свободы — не сама ценность, а инструмент). Это могут быть ценности справедливости, потому что справедливость конвенциальна, она формируется договорным путем. А договорный путь предполагает те или иные демократические институты и механизмы. Это могут быть ценности экономического роста. Демократия позволяет установить связь между вкладом в развитие и использованием этого вклада в ходе тех или иных решений о судьбе государственных и частных средств. Это может быть даже достижение такой цели как безопасность, хотя здесь все намного сложнее, но демократия позволяет, например, поддерживать высокие стандарты прав человека и тем самым требует другой эффективности деятельности служб безопасности, правоохранительных структур и пр.
Теперь о втором вопросе, насчет «блондинов». Все демократии, которые мы рассматриваем как устойчивые, складывались эволюционно – из цензовой демократии или, так называемой, «демократии налогоплательщика». Все демократии, которые складывались не этим путем, попадают так или иначе в кризисные явления. Почему? Объяснения этого есть в развитой в последние десятилетия теории общественного выбора. Там есть теорема о медианном избирателе, но я бы объяснил это проще. Демократия – это не просто инструмент, это довольно дорогой и сложный инструмент. Фактически нужно инвестировать в демократию. Нужно производить демократические решения. И только после этого потреблять результат.
В новых демократиях разрываются две вещи: люди не инвестируют в демократию, практически не платят налогов и у них нет серьезного стимула участвовать в принятии решений, тратить на это силы. Но они намерены пользоваться тем, что их голос важен. В результате избиратели выступают в роли рантье. И начинают работать качели: либо их голоса покупают денежные мешки, либо их голоса покупают популисты. Обещать-то можно что угодно, если у человека нет ограничителя в виде своего обязательного налогового вклада в общее решение. Любое обещание может быть принято, одобрено…
«Качели» заканчиваются введением авторитарных ограничений на демократию. Но есть и другие случаи — как в странах Восточной Европы. Однако, извините, там действует фактор евроинтеграции. Мы это видели в рамках проекта «Путь в Европу», организованного «Либеральной миссией» и Центром Карнеги. Там возникали те же болезни и те же качели, но фактор евроинтеграции снимал эти проблемы, потому что еврокомиссары говорили: это нельзя, есть копенгагенский протокол и т.д.
Есть уникальные факторы. Например, самая многочисленная, как говорят, демократия мира – индийская. Специалисты утверждают, что по мере размывания кастовой системы в индийской демократии возникнут те же проблемы, что в демократии пакистанской. Кастовая система работает ограничителем, хотя очевидно, что это архаичный институт.
Означает ли это, что я не вижу выхода из ситуации? На мой взгляд, мы имеем типичную институциональную ловушку, потому что цивилизационный стандарт XX-XXI веков требует всеобщего избирательного права и т.д., и т.п. Реальный путь развития демократии всегда был связан с постепенным расширением образованного имущего круга, который вместе с правами принимал на себя ответственность за финансирование этих самых прав. Проблема реальна, но я полагаю, что выход есть, и он прежде всего связан с феноменом неполитических гражданских институтов. Почему? Потому что неполитические гражданские институты, во-первых, позволяют преодолеть ограничения принципа большинства. Там решения принимаются теми, кто готов активно участвовать в процессе, а не всем населением. Во-вторых, неполитические гражданские институты могут выступать в роли если не инвесторов демократии, то, по крайней мере, производителей демократических решений. Они уже готовы принять этот груз на себя.
Татьяна Евгеньевна Ворожейкина в первой сессии выдвинула тезис: если не решается проблема вовлечения в процесс принятия решений больших масс людей, учета их интересов, то не решается и проблема либерального развития, достижения высоких результатов экономического развития и т.д. Приветствую этот тезис, но добавил бы, что есть два условия его реализации. Первое – начинается это не с партий, а с гражданских неполитических институтов. Второе – продолжается налоговым участием граждан в принятии и реализации своих собственных решений, до чего России далеко, как до Луны.
М.А.Липман: Сергей Адамович.
(37) С.А.Ковалев: Поставленные нашим модератором вопросы разумно провокативны и потому не вполне корректны. Демократия – это несомненно цель, ибо это единственная существующая (быть может, даже – единственная возможная) политическая система, неразрывно связанная с тем, что называют правами и свободами личности. Система в принципе, в идеале, наилучшим образом обеспечивающая каждому свободу, равенство и достоинство. Собственно, ради этих прямо провозглашённых ценностей такая политическая система и создавалась, и завоёвывала мир. Правда, ради них же изобрели и привели в действие гильотину и мы помним, как пышно говорили об этих ценностях якобинцы, отрубая друг другу (и не только друг другу!) головы.
Эта невесёлая проблема, однако, происходит, по-моему, из биологических истоков человеческой психологии (особенно, коллективной), а вовсе не из изъянов самой идеи. Здесь не время и не место рассуждать о превращении, в случае Homo sapiens, дарвиновского мира в мир духовного развития и о биологических рудиментах и атавизмах. Обнадёживает, всё-таки, что инквизиция, например, или православные расправы с «братьями во Христе» были же преодолены историей, и они не отменяют ведь христианскую этику и не пачкают её принципиальные идейные основания.
Чрезвычайно важно, что существо демократии выражено отнюдь не только в провозглашениях, лозунгах, декларациях, академических комментариях, но прежде всего в скрупулёзных, отобранных временем и проверенных им специальных процедурах. Эти процедуры имеют двойственную функцию. Они не есть только инструментарий, технический исполнительный аппарат, ибо в очень подробной и конкретной форме они исчерпывающим образом отражают центральную идею демократии в её главных чертах. Собственно, гениальная догадка демократии, «процедурная» по самой своей природе – создавать строгие и очень определённые правила взаимодействия, которые позволяют приближаться к воплощению такого заманчивого и столь неопределённо-расплывчатого идеала «свободы, равенства и братства», но категорически препятствуют гильотине вернуться на сцену истории. В демократической модели этот запрет, пожалуй, заметно важнее идеала, воплощение которого всегда несовершенно, а достижение весьма отдалено по времени, но эти обстоятельства – признак динамичности развития, способности существовать в меняющемся мире. Реальное функционирование прозрачных и обязательных демократических процедур это и есть сама демократия. (Замечу, впрочем, что имитировать эти процедуры можно хоть в стае обезьян, но даже в этой стае такую имитацию невозможно спрятать.)
В свете сказанного вопрос «демократия – цель, или инструмент?» представляется в большой мере схоластичным. Чего вы хотите? Хотите ли вы нести бремя свободы и ответственности? Тогда демократия это цель. Но и при других приоритетах она вряд ли превращается просто в инструментарий. Уж конечно, демократия – не метод прямо строить материальное благосостояние, стабильность, безопасность и иное в этом роде. Скорее она – очень важное условие для этого. Вероятно, даже строго необходимое условие – conditio sine qua non.
Эти утверждения банальны, все аргументы в их пользу давно высказаны, не раз оспорены, но упрямо существует все же не самая последняя часть мира, где демократия работает во всех этих смыслах вполне убедительно. Грех отрицать.
Останется ли демократизация магистральным направлением мировой эволюции? В этом никто не даст нам никаких гарантий. Замечу только, что политическое развитие мира ни от чего так сильно не зависит, как от нас самих, живущих здесь.
Между тем, никак нельзя сказать, будто небо демократии безоблачно. И речь не только о России, Китае и других искателях «особых путей». Речь о глобальной ситуации.
60-летие Всеобщей декларации прав человека – тревожный юбилей. Что это? Юбилей признания великой идеи, трудно, медленно, но неотступно преобразующей мир? Или это годовщина беспочвенной, несбыточной мечты, жалко маскирующей повсеместные жестокие реалии?
Вообще говоря, лицемерие, обман, экспансия, закрытость, национальный эгоизм и т.п. веками были традиционными методами, так называемой, «реальной политики», продолжением которой хладнокровно признавалась война. Конечно, такими методами не приходилось гордиться, но и скрыть их было невозможно. Они считались неизбежными и потому терпимыми. Вот почему ни сталинские миллионные жертвы, ни воцарение Гитлера, ни позор Мюнхена вопреки совести и здравому смыслу не были восприняты в мире как смертельная угроза цивилизации, как вызов, требующий немедленного и самого жесткого ответа.
Тем не менее, в середине XX века всерьез показалось, что кровавый кошмар двух мировых войн, химическое и тем более ядерное оружие, Холокост и другие формы геноцида, вроде сталинских депортаций народов, наконец-то убедили мировое сообщество в жизненной необходимости строить иную политическую конструкцию мира, основанную на новой политической парадигме. И потому преамбула устава ООН и Всеобщая декларация прав человека представлялись тогда отчетливой, резкой точкой перелома мировой политической реальности, необратимым началом нравственного преобразования мира. Не тут-то было!
Вспомним, что в самом начале войны против нацизма союзники уже провозгласили своей целью защиту свободы, человечности, Права – тех самых ценностей, которые вскоре стали называть универсальными. Утверждалось, что эти ценности – высшая цель политики. Но не только цель, но еще и главный инструмент безопасного и справедливого мира. Попробуйте совместить с этим ковровые, а вскоре и атомные бомбардировки мирных городов; пол-Европы, отданные в рабство сталинской тирании; сотни тысяч пленных, выданных Сталину в каторгу и на смерть.
И вот эпохальное событие – Нюрнбергский трибунал, впервые в истории заявивший миру об уголовной ответственности государственной власти за преступления, совершенные под ее эгидой.
Только один пример. Этот трибунал целых три дня рассматривал эпизод обвинения нацистов в катынском расстреле польских военнопленных. Слава Богу, этот эпизод не сочли доказанным, по-видимому, в результате состоявшегося торга. Но ведь все до последнего участники процесса точно знали, кто и когда расстрелял тысячи польских офицеров. В Нюрнберге один людоед судил другого людоеда за каннибализм. Нюрнберг выразительно отодвинул красивые декларации в область политической риторики.
«Реальная политика» лицемерно использует новую фразеологию, но не способна воплотить новую политическую парадигму. Они несовместимы. Максима «право вне политики и над политикой» не состоялась; вековая цепь политического лицемерия тянется до сих пор, обращая торжественные обещания в стертые штампы, лишенные смысла.
Я убежден, что мы переживаем глобальный морально-политический кризис. В центре современной политической конструкции мира по-прежнему амбиции и, так называемые, «геополитические интересы» государств. Если бы кто-то, отбросив ритуальную фразеологию, стал составлять нынешний список универсальных ценностей, надлежало бы начинать его примерно так: нефть, газ, политкорретность. Т.е. спокойный комфорт международных чиновников.
Приведу самые выразительные примеры из отечественной практики.
Вот государственный террор в Чечне, включавший похищение людей, бессудные казни, пытки, и завершившийся, наконец, назначением чеченского президента из бывших бандитов. Сознательно растоптаны основные конституционные нормы. Нет независимого правосудия, нет разделения властей. Нет больше и намека на прозрачную политическую конкуренцию в так называемых выборах. Зато есть послушный парламент и безудержное вранье первых лиц государства. Ритуальное вранье, сопровождающее нас каждую минуту. Власть в России нелегитимна, хотя бы потому, что она самоназначена, а также и потому, что сознательно и целенаправленно искажает конституцию страны, превратив ее в подобие сталинской, не предназначенной для исполнения. Конституция представляет собой всего лишь имитацию демократии. Такой имитации вполне соответствуют циничные и жестокие (а вместе с тем претенциозные) решения нашей власти в критических обстоятельствах, когда жизнь заложников при террористических актах не стоит ни копейки и уж, во всяком случае, вовсе не является первым приоритетом власти. Вспомним также и взрывы жилых домов осенью 99-го, сыгравшие важную электоральную роль в триумфе господина Путина. Я не утверждаю, что эти взрывы были проведены спецслужбами, для этого нет доказательств, однако, ужасная эта версия весьма вероятна и, во всяком случае, не опровергнута властью единственным возможным для власти способом: открытым, прозрачным исследованием именно этой версии прежде всего. А общество не только вправе, но и обязано высказывать подозрения такого рода, ибо наша собственная история напоминает нам многие жестокие преступления власти против народа.
Увы, мы не торопимся исполнить подобные обязанности перед нашей страной и нашими потомками. Мы всё ещё принадлежим к «новой исторической общности – советскому народу», созданному Сталиным путём кровавой селекции, и не рискуем задать власти честные вопросы. Для того, чтобы показать насколько глубокий след в народной психологии оставили труды «успешного менеджера», позволю себе предложить вам некую печальную количественную оценку. Нет, отнюдь не строгую статистику – она тут и не потребна, а просто грубо приблизительные соображения. Все, конечно, помнят чеченский результат при выборах в Государственную Думу, так сказать, рекордный показатель народной сплочённости вокруг национальных лидеров – 95,4% голосов за «Единую Россию» и 0,1% за остальные 10 конкурирующих с ней партий. Никто из субъектов Федерации этого рекорда не превзошёл, но приблизились к нему несколько. Что бы там ни врали наши президенты, министры и проч., как бы ни усердствовал послушный электорат, все ведь понимают, что цифры эти – результат незамысловатого жульничества, предусмотрительно обеспеченного при надобности в любой точке страны. Вот теперь прикинем. Всего в РФ 93 000 избирательных участков. Для гарантированной фальсификации, если и когда она понадобится, технически недостаточно одного послушного председателя участковой избирательной комиссии, нужны, как минимум, 3 – 4 члена комиссии, чтобы удалось скрыть подделку от остальных их коллег. Это значит, что почти полмиллиона граждан (есть же ещё и весьма многочисленные избиркомы более высоких уровней) либо совершают тяжкое преступление, либо готовы его совершить по первому знаку свыше. Они не боятся совершить преступление, они боятся его не совершить. Этот выразительный парадокс взывает к размышлению. Итак, почтение к власти для этих людей несовместимо с почтением к закону? А если учесть ещё, так сказать, «рабочий аппарат» знаменитого административного ресурса? Всех этих чиновников, офицеров, милицейское начальство, администрацию больниц и ВУЗов, менеджеров весьма многих частных предприятий и т.д. – каким тогда станет число наших сограждан с такими интересными предпочтениями? Но это же преимущественно представители т.н. «среднего класса», признанной опоры универсальных ценностей и политических свобод! И что же, мы и в самом деле правовое и демократическое государство, как утверждает наша Конституция?
Вряд ли такая Россия может быть надёжным партнёром в международном сообществе. И поздравления её лидеров с «победой» в таких выборах не есть протокольная вежливость – это подленькое лицемерие.
Нет нужды доказывать, что эта ситуация в мире не просто безнравственна, не просто угрожает частным человеческим судьбам, – она смертельно опасна в глобальном масштабе. Нельзя бесконечно удерживать относительную безопасность только на страхе ядерной гибели мира – это оружие расползается и легко может оказаться даже в руках террористов. Да и без них всегда найдутся отчаянные авантюристы, готовые прибегнуть к атомному шантажу. (Почему-то, кстати сказать, самые бессовестные и глупые международные авантюристы постоянно оказываются лучшими друзьями России, а когда им приходится туго – её подзащитными.) Тесный, взаимозависимый, загаженный нашими отходами мир тратит неимоверные усилия и средства на вооружения, армии, шпионаж, охрану секретов и т.п. А между тем сколько-нибудь важные вызовы и проблемы (социальные, экологические, климатические, исчерпания ресурсов и т.д.) требуют грандиозных и исключительно глобальных решений, невозможных сейчас из-за национальных эгоизмов, вероломства и недоверия правительств друг к другу. Значит, глобализация должна быть не просто экономической, но прежде всего нравственной и правовой. Политику, сосредоточенную исключительно на борьбе амбиций и интересов, она должна подчинить ценностям, исключающим эту игру без правил. Этого переворота нельзя добиться силовым давлением мощных стран, но только силой заманчивого примера процветания. Осуществимо ли столь фантастическое развитие политической конструкции мира? Не знаю. Зато хорошо знаю, что иное направление развития трагично для нас и тех, кто придёт за нами.
У международного сообщества нет и следа решимости всерьез взяться за эти проблемы. Скажем прямо: пока мы находимся во власти «real politics», утверждая обычаи и традиции, лишь внешне сводимые к демократическим процедурам. Лишь два примера. Вот, скажем, Совет Европы. Структура, специально сформированная для одной-единственной цели, — вмешательство во внутренние дела государств-членов, когда там неблагополучно с правами человека. Но, создавая эту структуру, отцы-основатели благоразумно, заранее наградили друг друга весьма удобным правом вето. Главный орган Совета Европы, Комитет министров иностранных дел, решает консенсусом важнейшие вопросы. Ну и как тогда можно наказать государство-нарушитель? Практически то же самое право вето в ОБСЕ. Теперь действует правило «консенсус минус один». Есть смельчаки, которые говорят аж даже о «консенсусе минус два». Но это не меняет дела. Хуже того, и в Организации Объединенных Наций господствует тот же принцип. Пять постоянных членов Совета безопасности – вот главный орган ООН. Среди них Россия и Китай, оставшиеся врагами демократии. И все пятеро с правом вето.
Однако, ясно, что сменить фундамент, худо-бедно державший все здание несколько сот лет, не так-то просто. Попробуйте немедленно отказаться от вековых реальностей традиционной политики. Это означало бы хаос и катастрофу. Предстоит медленный и чрезвычайно трудный путь. Похоже, что длиной во всё XXI-е столетие. Но жёстко сформулированная конечная цель этого пути должна упрямо и открыто доминировать в политической повседневности. И в крупных, и в мелких, сиюминутных решениях. Иначе она потеряется.
Как «управляемая» или «суверенная» демократия – никакая не демократия, точно так же и политическая корректность – вовсе не корректность. Нужно понимать, что поздравляя с «избранием» заведомых самоназначенцев, мы поощряем мошенников и будущих тиранов. И заключая с ними соглашения о правах личности, набитые высокопарной риторикой вместо строгих мер контроля, мы обрекаем многих на хамский произвол. Опасаются возобновления «холодной войны». Что и говорить, мрачная перспектива. Вспомним, однако, что эта война была выиграна; и мы всё ещё говорим здесь свободно благодаря именно этой победе.
Само возникновение Европейского союза, направление его медленной и трудной эволюции – некий источник надежды.
Когда-то великий президент Джеймс Картер сказал: «Я не могу послать морскую пехоту, чтобы освободить советских узников совести, но я сделаю все остальное». Вот все остальное и нужно делать. Упрямо, честно и открыто.
М.А.Липман: Алексей Алексеевич <Кара-Мурза>
(38) А.А. Кара-Мурза: Уважаемые коллеги, я бы хотел при обсуждении общей темы сессии «Демократия как проблема», сосредоточиться на двух аспектах. Первый: демократия как особая проблема в России. И второй: а кто, собственно, заинтересован в демократии, кроме большинства присутствующих здесь. Много ли еще в России желающих?
Проблема «почему не получается демократия в России» – одна из традиционных тем русской политологии и политической философии. Об этом размышляли люди чрезвычайно неглупые и всей своей жизнью доказавшие, что они этой проблемой занимаются не только профессионально, но и по-человечески. Если мне понадобится пройтись по некоторым основным вехам тех идей, к которым они пришли, то не обессудьте. Я постараюсь уложиться в свой регламент
Конечно, главная проблема, как она была поставлена нашим модератором, заключается в таком вопросе: а Россия вообще Европа? Вправе ли Россия претендовать на решения проблем, которые решила Европа, но которые большая часть остального мира не решила, а иногда даже не заинтересована решать? Эта глубинная проблема остается. Для меня очевидно одно: европеизм – это часть российской политической культуры. Это элемент российской почвы. Здесь есть русские европейцы, поэтому они не могут не ставить этот вопрос. По крайней мере, для себя.
Чем мы, собственно, отличаемся от классической Европы, которая реализовала демократию? Если кратко, то в русской мысли были указаны несколько важнейших моментов. Это несколько дефицитов русской истории, которые она несет в себе не только последние два-три века, но которые являются ее сущностью. Только ли это дефициты, или это генетический код России (как утверждают наши оппоненты) – это вопрос спорный и сегодня здесь мы его не решим.
Что это за дефициты? Это отсутствие институциональной свободной горизонтальной коммуникации вплоть до самого последнего времени. Я имею в виду свободную прессу и свободный университет. То, что в Европе устоялось еще в XIII-XIV веках. Имею в виду крупнейшие западноевропейские университеты и очевидную уже в XVIII веке свободную коммуникацию в виде той или иной формы свободной прессы. Для нас это дефицит до сих пор. В середине XIX века в связи с реформами Александра II вроде дело как бы наладилось, но потом снова все пошло наперекосяк. Свободная коммуникация – это первый большой российский дефицит.
Второй дефицит, который в фундаментальной своей многотомной книге нарисовал крупнейший русский, российский либеральный демократ Павел Милюков, — это особенности русского города. Сейчас мы говорим о демократии, как о некоторой форме, закрепляющей буржуазную культуру. Так вот буржуа, в переводе, — вовсе не буржуй, а просто горожанин. Милюков очень хорошо показал в своих «Очерках истории русской культуры», что русский город – это принципиально иная вещь, чем в Европе. Это, скорее, такая ханская или княжеская ставка. Здесь, в основном, существует не просто образованный класс, а образованный класс, получивший свое образование именно за счет того, что находится в обслуге у хана или князя. В наши дни это не казалось столь очевидным, но я об этом достаточно давно писал: как это ни странно, но крупнейшие российские мегаполисы – Москва и Санкт-Петербург (причем Москва давно, а Санкт-Петербург, к сожалению, тоже вступил на эту дорожку) – оказываются сейчас наименее демократическими городами. Здесь огромное количество всякой начальственной обслуги, которая кормится от разного рода начальства и, конечно же, совершенно не заинтересована в демократии. Эти люди просто не понимают, как они могут существовать в конкурентной среде. В таком городе, конечно, очень трудно появиться и свободным университетам и свободной коммуникации. Знания в такой системе нужны, в основном, для предъявления начальству. И потому очень многие русские мыслители думали: не начать ли нам с организацию «русской свободы» с русской провинции. Либеральные славянофилы говорили о «свободной православной общине» в «неиспорченной деревне», но, оказалось, что и «на деревне» серьезную демократию не построишь.
Теперь вопрос: кто все-таки заинтересован здесь в демократии? Здесь есть интересные выводы, которые не всегда приятны, но которые историографически достаточно очевидны. Это факты. Так в истории России получалось, что прежде чем говорить о конституции, то ею надо заинтересовать хотя бы (или прежде всего?) первое лицо государства. И первые попытки русского конституционализма связаны с тем, чтобы запараллелить свои либеральные и демократические воззрения с некоторыми инстинктами, фобиями, надеждами и комплексами первых лиц. При ранней Екатерине II граф Никита Панин пугал ее тем, что она не легитимна и надо пойти на конституцию, чтобы хотя бы ее, императрицу, сделать законной. Надо сказать, что это почти сыграло, но все-таки не случилось. Александр I призывает Сперанского тоже не от хорошей жизни. Сперанский начинает рисовать русскую конституцию для того, чтобы конституционно узаконить правление первой фигуры, т.е. самого Александра. Тот боялся, что с ним могут поступить, как с папой, с Павлом I. Император позвал Сперанского в годы новой русской смуты, когда иностранные послы писали, что Александру I осталось два-три месяца править, просто пока не нашли ему замену из правящей династии. Это были времена поражений в первых наполеоновских войнах, провальной экономической политики и т.р. Со временем ситуация улучшилась, и царь от услуг Сперанского отказался, а сам реформатор был оболган и выслан. Только в начале двадцатого века русскую конституцию буквально «зубами вырвали» у Николая II и тоже после военного поражения – в русско-японской войне. В своих рассуждениях перед императором новый реформатор, Витте, делал тот же самый акцент: «В эти тяжелые времена, именно Конституция поможет, Ваше императорское величество, сделать Вас законным царем…» Все остальное – многопартийность, созыв народного представительства и т.д. шли уже как «бесплатные приложения».
А в наше время? Если бы не игра на личных амбициях, фобиях, надеждах таких лиц как Михаил Сергеевич и Борис Николаевич, у демократов бы здесь ничего не получилось (я много об этом писал, но сегодня не хочу теребить эту тему). Когда удавалось запараллеливать наши демократические надежды с их властными инстинктами, кое-что получалось. Кто-то и сейчас называет те времена (кто горбачевские, кто ельцинские) – «золотым веком демократии».
Сегодня я не очень разделяю иллюзии, которые бытуют в обществе — о том, что сейчас снова можно разыграть «демократическую фишку» в связи с новым «царствованием». У нового президента была возможность пойти по этому пути во время собственных президентских выборов: если бы он позволил выпустить на старт респектабельных конкурентов (например, Немцова или Касьянова). Я не думаю, что те получили бы настолько много, что помешали бы Медведеву победить в первом туре. Но легитимность его, как Президента, была бы совсем другая. То, что его окунули в клоунские выборы с шутовскими персонажами, снижает его собственную легитимность, сужает диапазон его возможностей. Но на нет и суда нет. Но тогда и получается: либо «вялая Россия», либо «авторитарная модернизация».
Здесь часто вставал вопрос: с чего начинать и через что действовать». Через партии или через общественные организации? Конечно, сейчас про партии говорить достаточно сложно, но я не могу клясть моих бывших партийных коллег, которые тоже анализировали ситуацию, не видя перспектив «демократизации снизу», предпочли встраиваться в новую вертикаль. Я думаю, что ничего хорошего их там не ждет — ни персонально, ни в плане партийных успехов. Но и осуждать не могу. Нашим проектам в регионах по линии «Открытой России», в которых многие из нас участвовали, не хватило 2-3 лет, чтобы выработать какую-то местную элиту, которая не разбежалась бы при первом окрике сверху. К сожалению, в большинстве регионов, где я был, люди разбежались и кое-как встроились в любые возможные вертикали. Хотя можно было рассчитывать на нечто большее. Я думаю, что 100 лет назад в России была возможность успешной демократизации – не через столичный, а через земский вариант эволюции либерализма, через местное самоуправление в регионах. Я и до сих пор считаю, что этот вариант нам не заказан, он еще может сыграть. Но это игра очень «в долгую».
На этой конференции Адам Михник нарисовал три этапа борьбы: сначала за свободу, потом за власть, а только потом за демократию. Борьба за индивидуальную свободу в России продолжается. И в нынешней тоже. Она все время шла в России, в том числе в тоталитарный период. Но дело в том, что все проходит некоторые последовательные этапы. Действительно, долгое время борьба за индивидуальную свободу и личное достоинство принимает формы борьбы не за участие во власти, а против вмешательства власти. «Не трогайте меня» — из этого выводится сохранение личного достоинства. Не будем впадать в снобизм: некоторые компромиссы с властью – это тоже формы борьбы за личное достоинство и даже личную свободу. Более того, история показала, что часть либералов вообще на этом останавливается. Это «либерал-элитисты» и таких достаточно много у нас в стране. Они удовлетворены тем, что получилось: «свобода для меня, но не для большинства». Они либералы, но они не демократы. Этот период был достаточно долог и в «классической Европе». Например, Вольтер, который был классическим либералом, но радикальным антидемократом, считал, что масса может только помешать ему и другим «избранным» стать свободными. Трудно и долго проходило во Франции сращение либеральных идей Вольтера и демократических идей его современника (и оппонента) – Руссо. До этого, конечно, нам, как говорится, «еще пилить и пилить»…
Я не готов сейчас вступать в дискуссию на тему «онтологичности» или «функциональности» демократии: что это сверхценность или технология? — как поставил вопрос Александр Александрович Аузан. Сейчас бесполезно спорить об этом, поскольку к нас нет ни того, ни другого. Ни демократии как ценности, ни демократии как технологии. В отношении сегодняшней России я уверен: они могут сработать только вместе, «в одном флаконе». Если мы об этом договариваемся, то тогда у нас открываются достаточно серьезные возможности.
М.А.Липман: Прочту список в том порядке в котором поступали заявки на выступления: Великанов, Тагиева, Шейнис, Долгин. Пожалуйста, господин Великанов
(39) К.М. Великанов: У меня три замечания, для скорости я прочту по своим записям.
1. Эмиль Абрамович Паин говорил об имперских амбициях путинского режима. Хочу добавить, что эти амбиции основаны на архаическом восприятии мира, уже вполне ушедшего от колониальной модели. В новом мире, возникшем после распада Британской и Французской империй, имперская идея сохранилась, но она перешла из области административного доминирования в область языковой, культурной, и уже как следствие – экономической интеграции, с главенствующей ролью бывшей метрополии, ее языка и ее культуры. В этом смысле последнее десятилетие было для России не просто временем упущенных возможностей, а временем активного разрушения российских пост-имперских возможностей.
В двух словах, для сравнения: молодежь из бывших французских колоний учится во французских университетах, франкофония в этих странах поддерживается активно и денежно метрополией, и в результате Франция имеет там экономические преференции перед, скажем, Америкой или Германией. А Россия, имевшая больший, чем Франция, лингво-культурный потенциал на пост-советском пост-имперском пространстве, грубыми архаически-имперскими действиями, глупостью собственных властей, разрушает и уже почти разрушила этот потенциал. Мы могли оставаться метрополией огромной русскоязычной, русско-культурной ойкумены. Вместо этого мы только что потеряли Грузию ради крохотной территории Южной Осетии; и создали прецедент, вслед за которым мы будем и дальше терять – теперь уже куски России в ее нынешних границах; не сразу территории, сначала – население этих территорий... Мы еще увидим Казанское ханство!
2. Второе замечание продолжает то, что я говорил на предыдущих Чтениях – я, как попугай, долдоню одно и то же... Татьяна Евгеньевна Ворожейкина говорила о строительстве гражданского общества «снизу». При этом акцент был ею сделан на строительстве «практически-социальных» институтов, интеллектуальная поддержка которых по-прежнему предполагается, по-видимому, «сверху», от профессионалов. Между тем настоящее возрождение гражданского общества не просто включает в себя, а начинается с интенсивной интеллектуальной работы в обществе, в определенных, конечно, его слоях, но не только среди экспертов-профессионалов.
В сегодняшнее время Интернет дает возможность организовать такую интеллектуальную работу в обществе, так чтобы экспертный вклад профессионалов перестал быть «спущенной сверху» суммой идей, а побудил бы всех желающих к интенсивной интеллектуальной работе. Таких желающих, я уверен, найдется в сегодняшней России много тысяч, может быть даже десятков тысяч.
Дело в организации всех этих потенциальных участников обсуждения и разработки новых общественных и государственных форм, выбора пути, выбора средств и механизмов... Это могло бы быть сделано в рамках тщательно модерируемого специализированного интернет-форума, в котором эксперты-профессионалы будут участвовать в качестве советников, а не законодателей. Образованным профессионалам организовывать локальный социальный протест – это хорошо; но еще более почетная задача – организовать образованных непрофессионалов, таких как я... И задача эта решается – нужна только готовность экспертного сообщества к такому образу действий.
3. Последнее мое замечание является, в свою очередь, продолжением предыдущего. Александр Александрович Аузан говорил здесь об имущественном цензе при начале традиционно возникших демократий («на выполнение законов государству нужны деньги, больше платишь налогов – больше имеешь прав устанавливать эти законы»), и об альтернативной этому цензу роли негосударственных общественных структур, «инвестирующих интеллектуально» в функционирование демократических институтов государства.
Этим негосударственным структурам противостоит, однако, не только исполнительная государственная власть («начальство»), но и выборная представительная (законодательная) власть, поскольку негосударственные структуры пытаются вторгаться в сферу деятельности тех и других. Это так не только в России; в той или иной мере это повсюду в мире. При этом, с другой стороны, выборная представительная власть становится всё менее компетентной и эффективной при решении стоящих перед государством и обществом проблем, потому что эти проблемы становятся всё более технически сложными и специальными, а депутатов выбирают не по принципу технической квалифицированности, а по партийной принадлежности или просто за красивые глаза и слова.
Это реальная и повсеместная проблема представительной демократии во всём мире. Иные формы демократии (например, так называемая deliberative democracy, «совещательная демократия», с которой уже экспериментируют на Западе) можно и нужно придумывать и разрабатывать, в том числе – и в первую очередь – в России, где представительная демократия вполне похоронена, еле начав возрождаться, усилиями «начальства», и место законодательной власти пусто.
Законодательная власть, осуществляемая сетью открытых и специализированных общественных организаций, действующих по единому регламенту (либо физически собираясь и заседая где-то, либо – предпочтительнее – общаясь без спешки через Интернет) – я думаю, именно так должна быть устроена демократия будущего.
М.А.Липман: Госпожа Тагиева Татьяна Юрьевна.
(40) Т.Ю. Тагиева: Весь тот период, о котором идет сегодня речь, наша организация занималась той самой низовой работой, о которой говорила Татьяна Евгеньевна Ворожейкина. Т.е. пыталась предоставлять недостающий информационный и технологический ресурс тем группам и организациям, которые проявляли инициативу в аспекте самоорганизации с целью повышения уровня участия в социально-политических процессах с позиций структур гражданского общества.
Носителями таких инициатив, кстати, сегодня могут быть самые различные общественные структуры. В одном случае — это группа бизнесменов, которым надоело безучастно смотреть, как городом бездарно управляет местная власть. В другом – сетевая структура религиозных объединений, затравленных опосредованной дискриминацией со стороны местных и региональных властей. В третьем – корпорация реабилитационных центров, осознавших, что масштаб решаемых ими проблем требует срочной консолидации усилий. Наконец, заинтересованность в повышении гражданской компетентности активной части населения нередко проявляют местные руководители, пришедшие к власти в ситуации противостояния с носителями пресловутого «административно-партийного ресурса».
За время нашей работы, которая всегда сопровождалась проведением большого количества социологических замеров и встреч с различным аудиториями, мы достаточно часто задавали людям вопрос о том, чего же они ожидали от демократии.
Если резюмировать эти ответы в одну фразу, то люди прежде всего ожидали формирования в новой России культуры уважения к человеку как таковому (вне зависимости от его материального ценза, партийности и социального положения) и роста уровня социальной солидарности (не социального равенства, но ощущения личной причастности к жизни социума, надежной включенности в социальные системы взаимодействия).
Надо честно сказать, что люди были глубоко обмануты в этих своих ожиданиях. Вот, к примеру, зарисовка из анкеты по опросу «Социальное самочувствие», проведенному 2004г. в г. Березовский Свердловской области, образно иллюстрирующая мироощущение человека современной российской глубинки: «Вышел на улицу – темно. Дали в глаз. Пошел в милицию — дали во второй. Зашел в больницу – послали. Тяжело жить в стране, в которой человек — смерд».
Уважения к человеку не продемонстрировала за весь постсоветский период ни действующая власть, ни доминирующая партия, ни демократические лидеры. И социальной солидарности люди тоже не увидели. Ни от власти, ни от демократического движения, которое показало себя во многом как снобистское и элитарное. В результате
сегодня за пределами научных аудиторий говорить о демократии бессмысленно. Слишком глубоко разочарование.
Вообще итоги первого этапа развития демократического процесса в стране весьма печальны: нет опорных структур, ресурс которых позволял демократической общественности самостоятельно организовать социально значимые для страны процессы. Все перестройки рядов штатных демократов не обнадеживают: состоятельной концепции работы как не было, так и нет. Выйти к людям за пределами узкого круга своих последователей как не умели, так и не умеют (а может, и не хотят).
В то же время, говорить о безнадежности демократического движения в России рано. Сегодня достаточно много людей за пределами сферы кулуарных игр политической элиты не желают быть бессловесными объектами политического манипулирования. Они хотят знать, как видится Россия тем, кто за нее отвечает, и сами хотят влиять на обстановку в обществе, будучи глубоко разочарованы бюрократическим управлением страной. Люди устали от унижений, как здесь уже справедливо говорили, и не желают соглашаться со сложившимся положением дел.
Кто сможет объединить и реализовать потенциал этой России? Я думаю, тот, кто реально сумеет показать людям, что человеческое достоинство для него не пустой звук; кто сможет добиться исполнения законов и повышения эффективности управления без применения многообразных приемов унижения, кто наконец откажется от многолетней практики манипулирования людьми и попытается реально с ними взаимодействовать.
Я совершенно согласна с Сергеем Адамовичем Ковалевым, сказавшим, что демократия, не основанная на системе ценностей, в основании которых лежит человеческое достоинство и права человека, людей не привлекает. Пустота демократии как голой технологии в России сегодня очевидна всем. Людям все равно, с использованием каких механизмов — демократических или тоталитарных — вырабатываются решения, игнорирующие их реальные интересы .
Еще я хочу сказать, что мы должны научиться качественно и эффективно использовать энергию процессов, организуемых властью. Вот, скажем, программа долгосрочного развития России (программа «2020») принята к реализации. В большей части муниципалитетов страны ее никто в глаза не видел. Почему бы не организовать ее широкое обсуждение в стране силами демократической общественности? Людям интересно. Материала для дискуссий более чем достаточно. Легитимность и значимость процесса обеспечена самим документом. За одним и о насущном поговорить можно, о кризисе в том числе…
М.А.Липман: Господин Шейнис.
(41) В.Л.Шейнис: Я согласен с Александром Александровичем Аузаном в том, что развитие демократических процессов в современном мире и даже в тех странах, где демократия вызревала на протяжении многих веков, проблематично. Я, как и он, не знаю, к чему приведет через 50-100 лет, говоря словами поэта, «некрасивая, злая возня маленькой нашей планеты». Но я принципиально с ним не согласен в том, что демократия есть лишь инструментарий, средство для достижения каких-то иных целей, например, для утверждения ценностей. Демократия сама по себе представляет одну из главных ценностей в современном общественном развитии. Думаю, это связано с тем, что Александр Александрович сужает содержание понятие «демократия». Выступавшая передо мной госпожа Тагиева очень обосновано, на мой взгляд, ставила вопрос о том, что демократия – это определенный тип отношений в обществе, предполагающий и социальную солидарность, уважение к человеку.
Если говорить о политическом содержании демократии, то она не только (может быть, даже не столько) предполагает решение общественных вопросов большинством голосов, сколько гарантии прав меньшинства. Мне недавно пришлось перечесть полемику Каутского и Ленина о демократии и диктатуре. Сегодня в свете протяженного исторического опыта видно, насколько Каутский,(как и Плеханов), хотя и оставался в плену ложной общеисторической парадигмы формационной теории (социализм идет на смену капитализму), смотрел дальше, глубже понимал интересы, в том числе и России, русского народа, нежели его оппонент. Вспоминается также реакция на разоблачения, произнесенные с трибуны XX съезда КПСС, итальянских социалистов, которые занимали после второй мировой войны очень левые позиции, были почти коммунистами. То, что мы узнали, гласило заявление ИСП, доказывает: демократия не может быть пролетарской или буржуазной; демократия есть ценность высшего порядка, которую наша партия всегда и при всех условиях будет защищать.
Демократия, конечно, должна содержать процедуры, обеспечивающие реализацию воли большинства. Однако она должна иметь ограничения. Как совместить защиту прав меньшинства, гарантии для меньшинства с решением большинством голосов — вопрос очень не простой . Здесь существует противоречие, которое порождает на практике очень сложные коллизии. Я, в частности, довольно скептически отношусь к решению сложных общественных и государственных вопросов на референдуме. Механизмы представительной демократии во многих случаях работают надежнее. Достаточно вспомнить бонапартовские или гитлеровские плебисциты, когда подавляющее большинство населения голосовало за антидемократические решения и режимы. Нечто подобное — причем без масштабного применения террора и фальсификаций — происходит в сегодняшней Венесуэле. Как защитить либеральные принципы, пространство свободы от вердикта некомпетентного большинства — сложнейшая проблема, которая не имеет однозначного решения для разных ситуаций. А если так, то в ряде случаев непризнание воли большинства, выраженной по матрице, заданной антидемократическим режимом, является, как это ни парадоксально, демократическим решением, решением в пользу свободы и демократии, в пользу каких-то более высоких материй. Так, например, избиратели Саара дважды голосовали за присоединение к Германии: в 1935 и 1955 гг. В первом случае решение было антидемократическим и антилиберальным, во втором — вполне демократическим. Следовало ли международному сообществу признавать легитимность присоединения Саара к гитлеровской Германии — весьма сомнительно.
В этой связи – о международных проблемах и структурах, в которых они решаются (или не решаются). Рискую вызвать «огонь на себя», но я решительный противник того, что (не только в нашей печати, но и в либеральной печати Запада) называется «демократизацией международных отношений». Что это? Передача решений от Совета безопасности (далеко не идеально функционирующего органа) Генеральной ассамблее, где режимы, демократический характер которых сомнителен, будут большинством голосов в собственных интересах принимать решения, разрушающие существующий мировой порядок? Я не являюсь противником однополярного мира при всех условиях. Идеальной моделью международных отношений, на мой взгляд, была бы однополярность, основанная на согласии демократических государств, правительства которых зависят от общественного мнения в собственных странах. А так как эта модель в обозримый период недостижима, исключительно важна консолидация стран Запада и их способность влиять на мировое развитие.
Я не идеализирую политический строй западных государств. Думаю, что проблематичность демократического развития в мире определяется не только тем, будет или не будет Россия к нему приобщаться, что будет в Китае, что будет в тропической Африке… Проблемность связана еще и с тем, что попятные движения происходят и в западных обществах. Это так. Но все-таки я думаю, что если мир не рухнул после Второй и не втравился в Третью мировую войну, то это было связано с доминированием в мире США и системы западных союзов. Готов признать, что нередко их политика была и неразумной, и контрпродуктивной, грешила попеременно то «самоуверенностью силы», то мюнхенским синдромом. Но если Сталин и Хрущев, несмотря на все старания, не получили Западный Берлин, Ким Ир Сен — Южную Корею, Саддам Хусейн — Кувейт и т.д., то произошло это потому, что на стороне демократии был перевес силы. И, наоборот, трагедия Венгрии 1956 г., Чехословакии 1968 г. в значительной мере были связаны с балансом мировых сил, «двухполюсностью», продлившей жизнь разграничительным линиям, проведенным в Ялте и Потсдаме в 1945 г.
М.А.Липман: Господин Долгин.
(42) Б.С.Долгин: Когда мы дискутируем о том, является ли демократия ценностью или средством, надо четко разделить разные демократии. Они частично были разделены по ходу дискуссии, но не очень систематизировано. Если мы говорим о демократии как о процедуре как таковой, то очевидно, что это средство для чего-то. Если мы говорим о демократии как о свободах, то (и Александр Александрович Аузан с абсолютно согласен) это, конечно, ценность. Если же мы говорим о демократии как об участии, это тоже ценность, но только уже гораздо более высокого, сложного уровня, реализация которой требует определенного уровня политической культуры. Когда мы говорим именно об этой ценности, то речь должна идти об инвестициях, об ответственности и т.д. Это ценность следующего порядка.
Далее возникает вопрос о внешнем воздействии. Ожидать демократизации как его результата скорее не приходится. Смягчение режима – да, но не формирование институтов реального участия. Демократизация может быть только внутренним процессом, процессом, вызревающим внутри общества. Вызревающим за счет как роста низовых структур, так и за счет, нередко, готовности и желания верхов создать себе своего рода независимую от них опору. Иногда верхи по каким-то соображениям желают поделиться и вовлечь в свою деятельность эти самые низы. Но без ощутимого движения снизу это желание все равно нельзя полноценно реализовать.
Что касается низового участия, то здесь мы имеем дело с общественными организациями. Именно они, в отличие от политиков, несут ценностную установку на участие. Во всяком случае, в нормальной ситуации — не революционной политике, не в политике перелома, вроде 89-91-го годов. В «революционные эпохи» в политику закономерно проникают и ценностно ориентированные индивиды.
В нормальной же ситуации ценностная установка не может быть частью политики как таковой. Сами персонажи политики – целеориентированные существа. Общественники, начинающие и идущие снизу, от интересов, не могут на каком-то этапе развития общественного движения не выставить на первый план ценности участия, достоинство человека и т.д. Они начинают давить на политику в направлении соответствия ценностям. Для политики как таковой это не свойственно. Политика может использовать ценности как инструмент, но политика не является ценностно-ориентированной деятельностью. В ситуации же серьезного общественного ценностного давления политики оказываются вынуждены фактор ценностей учитывать.
Одна из бед и проблем с оформлением нашего общества заключается в том, что на некоторых «постреволюционных» этапах предпринималась инерционная попытка идентифицировать ценностные установки с какими-то определенными политическими силами. Такая попытка была понятна в расцвет Перестройки и при самом зарождении новой России, но она стала контрпродуктивной уже в ситуации 93-го года, когда ценности не служили основанием ни для одной из двух сторон конфликта и когда не хватало именно третьей силы, которая вынуждала бы эти две стороны играть в ценностном поле.
Вернусь к вопросу о международном воздействии. Очень правильно Сергей Адамович Ковалев привел цитату из Дж.Картера, но напомню, что здесь речь, скорее, шла именно о воздействии в направлении смягчения. Правда дальше мы оказывается перед следующей развилкой: мы имеем целью само это смягчение или мы хотим красиво ответить на всякое ужесточение, реактивно действовать в ответ на него? То есть перед желающими осуществить попытки международного воздействия возникает проблема: наказывать ли за ужесточение или пытаться очень сложными методами (через договоренности, компромиссы и т.п.) добиваться смягчения. По опыту разрядки мы видим, что речь шла о вовлечении СССР в коллективные соглашения, о подталкивании его к смягчению в смысле допущения существования разных форм общественной активности, хоть каких-то элементов свободы слова и т.д. В этом направлении действовали и Хельсинкские соглашения, и требования не преследовать диссидентов.
Из того, что я сказал, видимо, понятно и мое отношение к дискуссии в первой сессии. Когда Татьяна Евгеньевна Ворожейкина говорит об альтернативах, о том, что они существуют не онтологически, а инструментально: вопрос не в том, чтобы найти из где-то вне нас, а в том, создаем ли мы их, то это очень важная мысль. Она важна и для вопроса сотрудничать или не сотрудничать с властью. Да, есть большая опасность, что так называемый «кремлевский проект» на либеральном фланге будет только игрушкой, прикрытием и т.д. Есть опасность, что будут продавливать в этом направлении и «Яблоко». Но вопрос не в этом, а в том, есть ли вероятность обратного? Вопрос в том, как действовать так, чтобы эти политические движения, с которыми обществу, может быть, чуть легче, чем с другими, работали осмысленно?
И последнее. Почему мы надеялись и еще надеемся, что процесс перехода имеет какие-то шансы? И почему мы нисколько в этих надеждах не раскаиваемся? Потому что надежды – это инструмент не познания, а действия. Просто рассуждать о надеждах мало смысла. Смысл есть в том, чтобы экспертному сообществу, с одной стороны, помогать обществу самоорганизовываться снизу, а с другой стороны, помогать и власти, и более-менее автономным политическим структурам смягчать режим.
М.А. Липман: Попросил слово Георгий Сатаров.
(43) Г.А. Сатаров: Я думаю, что проблема демократии-ценности и демократии-инструмента возникла потому, что мы не разделили синхронический и диахронический аспекты дискуссии.
Если перевести на нормальный человеческий язык, то ценность – это то, чего у тебя нет, а инструмент – это то, что у тебя в руках. Поэтому Т. Парсонс говорил, что демократия – это инструмент институциональной адаптивности. Ему хорошо было так говорить, потому что он жил в демократической стране. Американские коллеги говорят, для нас Т.Парсонс был как у вас К.Маркс во времена диалектического материализма.
А у нас демократии еще нет. В этом все сходятся. Некоторые считают, что даже каких-либо зачатков не было. Для нас, которые хотят, чтобы она была, это ценность. Именно потому, что ее нет.
Опасность возникает тогда, когда нечто, появляющееся как инструмент, превращается в ценность. Вот здесь путаница очень серьезная. Например, диктатура пролетариата вводилась в 18-м году как инструмент, а стала ценностью. Что из этого вышло, вы знаете.
Очень распространенный порок – рассматривать государство как ценность. Понятно, что государство, которое, к сожалению, есть всегда, действительно такой инструмент, что дальше некуда. Но как только мы начинаем его рассматривать как ценность – все, абзац, накрываемся простыней и ползем куда положено…
Если мы такой аспект добавим, то все разрешается. И одна из проблем, если мы говорим о демократии как проблеме, в том, что мы в этом не разобрались.
Итак, хотим мы демократии или не хотим? Если хотим, то да, она – ценность. Если не хотим, то тогда это чей-то инструмент, которому мы завидуем.
М.А.Липман: Я снова передаю слово участникам нашей панели. В том же порядке. Александр Александрович, пожалуйста.
(44) А.А.Аузан: Уважаемые друзья, я хотел бы по результатам обсуждения что-то сформулировать более практично, а что-то более жестко.
Сначала по первому вопросу. При том, что я полностью согласен с Георгием Сатаровым в том, что ценность – это то, чего у тебя нет, и стремление к этому вызывает возведение отсутствующего предмета в высокий ранг, но обратите внимание, какие начинаются проблемы! Первые же ростки демократии мы возводим в ценность. К чему приводит сакрализация? К мифологемам. Мы мифологизируем демократию. Это означает, что мы от демократии ждем того, что она в принципе не может сделать. Демократия – довольно ограниченный инструмент. Есть теорема Эрроу, которая показывает, чего не может демократическое принятие решения. В принципе не может! А мы считаем: это же ценность – она может все. Она может и холодильником работать, и стиральной машиной, и сигару в постель подавать… А она не может!! Мы разочаровываемся и отбрасываем реальные инструменты и нужные институты, потому что мы от них захотели то, чего не может быть.
Пример, к обсуждению из зала. Об ожидании от демократии социальной солидарности и уважения к достоинству человека. Но, прошу прощения, есть другие институты, которые нацелены на эти задачи. Например (пусть в этом зале это не звучит иронией), орехово-зуевский совет рабочих депутатов создавался как инструмент социальной солидарности и защиты достоинства рабочего человека. И поначалу советская организация эти функции реализовывала. Земская организация – в известном смысле институт, несущий солидарность, и обеспечивающий в какой-то мере достоинство человека.
В демократической же системе достоинством и ценностью обладают голос и возможность участия в принятии решений. Поэтому не надо на один институт возлагать надежды, как на панацею. Мы его точно выбросим, если мы его мифологизируем.
Второе. Когда мы говорим о Западе и о нас… Я опять хочу заострить вопрос. Ведь к нам приходят очень достойные люди и говорят: «Да что тут думать-то?! Это же само собой! Как воздух, как снимать плод с дерева… Демократия – это очень просто!» Господа! Это у вас все просто, потому что это дерево вырастили для вас предшествующие поколения, и вы даже не помните как! Вы нам вместо инструкций по созданию демократической машины, предлагаете инструкцию по ее эксплуатации. У вас есть демократическая машина, и вы знаете, что с ней надо поступать так-то и так-то. А у нас нет демократической машины. Мы ее вынуждены производить в других условиях. Она будет по способу создания другая. По результату она должна оказаться такая же.
Это – серьезно. И это надо выговорить вслух.
О реальном пути. Я хотел бы обратить внимание на то, на что обязан обратить внимание как экономист. Я сказал, что у нас в России до решения вопроса далеко, как до Луны… Но Луна-то при стечении обстоятельств становится к нам сильно ближе: нефтяные цены падают, рентные доходы государства сокращаются, вопрос о налоговых источниках обостряется. Человек реально платит 13 процентов подоходного налога с легальной заработной платы и 26 копеек с рубля – это единый социальный налог. Но кто его платит? Работодатель. Работник даже не подозревает, что это платится. Теперь представьте себе, что мы сказали: отдайте эти деньги человеку. Отдали. И человек каждый месяц ходит и отдает государству больше трети своей зарплаты. И он обязательно скажет: «За что это я плачу-то?! Вы чо там с этими деньгами делаете-то?» Вся наша система настроена на то, чтобы он такой вопрос не задал. А я утверждаю: пока мы не доведем до такой ситуации, подавляющее число наших сограждан не задаст этот вопрос. И кроме того, не будет понимать, зачем ему тратить силы на изучение программ политических партий, каких-то проектов в парламенте… Это же действительно адова работа! Для нашего гражданина нужно обнажить проблему. Она у него есть, но он о ней не подозревает.
И самое последнее. О технологичности-нетехнологичности. Недавно было обсуждение очень интересного исследования, которое Наталья Евгеньевна Тихонова провела по социокультурной модернизации в России. Там очень интересный вывод сложился: поскольку социокультурная модернизация в России прервана и висит в таком состоянии много лет, то получилось, что у нас кроме модернистских и традиционалистских групп населения есть все более мощные утилитаристские группы, которые традиционные ценности не разделяют и модернистские – тоже. Вот в них – вопрос о судьбах модернизации в России.
Если мы утилитаристам говорим: «Посмотри, дружочек, это же технология». Он понимает. А если мы ему: «Ой! Это же такая ценность! Это же святое!!» Он нам: «Со сказками – в другую дверь.»
(45) С.А.Ковалев: Итак, по поводу природы демократии мы возвращаемся к дискуссии, которая, как я уже говорил, представляется мне в какой-то мере схоластической.
Так эта самая демократия – самостоятельная ценность или технология? Казалось бы, раз процедуры, так значит технология, инструмент. Но ничуть не бывало. Это специальные процедуры, сознательно созданные для непосредственного воплощения специальной идеологии.
Что, например, из этих процедур прямо следует? Ну, скажем, то самое право меньшинства (в том числе, подчеркну, самого минимального меньшинства, кванта меньшинства – личности), о котором уместно напомнил нам Виктор Леонидович Шейнис, сказавши, что демократия – не столько воля большинства, сколько, прежде всего – право меньшинства. Разве это право не самоценно и не возводит в ту же самую ценностную категорию процедуры, которые его гарантируют?
Мне кажется, что нам не грозит мифологизация демократии. Просто надо пользоваться демократическими процедурами добросовестно и точно.
В отличие от других политических систем демократия располагает весьма жестоким критерием подлинности. Как способ политического мышления, как модель государственного управления, демократия (иными словами, соответствующие процедуры) обязательно содержит в себе потенциальную возможность своего собственного мирного устранения, так сказать, зерно самоубийства. Демократия только тогда демократия, когда при помощи свободного народного волеизъявления, т.е. демократической процедуры, её можно просто отменить. Конечно, эта отмена должна быть очень трудна – кому же понравится государственный строй, который ничего не стоит обрушить по первой прихоти возбуждённой толпы – но она должна быть действительно осуществима, действительно мирным путём. Слава Богу, что это так! Это значит, что демократия заслуживает доверия, что она не есть, как какой-нибудь марксизм, «общая теория всего», которую никогда нельзя опровергнуть. Никакими доводами, никакими фактами, никаким решающим experimentum crucis. Серьёзная научная теория стремится проверить саму себя любым доступным способом и потому настойчиво ищет такой эксперимент. Заранее предвидимый результат этого решающего опыта должен подтвердить теорию, либо бесповоротно опровергнуть её. Лично меня, как естествоиспытателя, такое сходство демократии с наукой прельщает. Это значит, что она – политическая модель, наделённая ответственностью.
В связи с нашими разногласиями, Александр Александрович, хочу обратить Ваше внимание на Право. Вот уж где нагромождение процедур и «технических» правил, формализующих всё – интересы, их столкновения, предмет и методы доказывания, характер и границы процессуальных действий и т.д., и т.п. – не правда ли?! Вообще, процедурные, чисто «служебные», «технологические» функции права несомненны, весьма велики, важны и разнообразны, но что из этого? Разве это делает идею права чисто технологической? Нисколько! В этом хитросплетении правил и процедур Право вполне успешно формулирует и осуществляет фундаментальные нормы и принципы – например, равенства и справедливости. Точно также обстоит дело с демократией.
Конечно, всё, что угодно, можно извратить и тогда превратить в нечто опасное. С демократией у нас на Родине так и поступали. Вспомним, между прочим, что и сталинская конституция тоже декларировала демократию. И мы обучали наших соседей в восточной Европе, Китае, Монголии, Корее (а, кстати, и не только соседей – по возможности кого-то и в «третьем мире») не чему попало, а как раз демократии, да не какой-нибудь, а особой, социалистической, «высшей и подлинной». Обучали хорошо известными кровавыми методами и с известными же результатами. Так разве же это грех демократии? Это же наш грех.
Теперь мне хотелось бы вспомнить, что наши слушания называются «Ходорковские чтения». Нет времени говорить об этом приличествующим образом. Позволю себе реплику. Я прочитал интервью, которое Михаил Борисович дал Акунину (Чхартишвили), и прочитал те послания, с которыми он обратился к нам. И мне захотелось вспомнить давние времена.
Первое – о взаимодействии и не-взаимодействии с властью. Вы знаете, когда я говорю власти «Позвольте вам выйти вон», я полагаю, что я с ней взаимодействую. (Оживление). Это одна из форм вполне себе корректного взаимодействия вполне себе законопослушного гражданина с властью, которая ему не нравится, которую он находит нелегитимной. Имеет на это право – неотчуждаемое, между прочим. Это моя позиция, но это отнюдь не значит, что я готов предать анафеме всех тех, кто взаимодействует с этой властью как-нибудь иначе, обращаясь к ней с другими предложениями. Например: «Останьтесь, пожалуйста, но, будьте любезны, станьте немного человекообразней». Это принципиально иное, но тоже возможное, скажем так, пристойное взаимодействие. И даже войти в такую власть, как правильно утверждает Михаил Борисович, не для всех значит одно и то же, не для всех это этически равноценно, если можно так выразиться. Он говорит и о том даже, что, войдя в эту власть, можно остаться порядочным человеком и тем самым эту власть облагородить. Вот тут есть некоторые сомнения. В моё время иногда обсуждали утверждение: чем больше порядочных людей вступит в КПСС, тем умнее и честнее станет эта руководящая партия. Извините меня за не совсем приличный пример. Я вспоминаю моего близкого друга, Анатолия Якобсона, который по этим поводам говорил: представьте себе, что я пересплю с больной сифилисом проституткой. Вряд ли я помогу ей выздороветь. Но уж я-то точно заболею. (Смех, аплодисменты) Маска прирастает, вот в чём дело.
Но без маски-то тут не обойдёшься. Как можно войти во власть, которая не избирается? (Речь не о том, что мы имели в 89-м и даже в 90-е годы, а о том, что имеем сейчас.) Наверное, надо стать полезным этой власти и не опасным для неё – похожим на неё; иными словами, надеть маску, которая рано или поздно срастётся с лицом, уже не отдерёшь.
Весьма прямая аналогия, которую Михаил Борисович остро почувствует. Как политзэку выйти досрочно? Подумаешь, бином Ньютона! Просто надо публично покаяться, облить грязью себя, подельников, друзей, заступников, родных; превзойти в этом всех своих злопыхателей. Кланяться надлежит тем ниже, доносительствовать тем гаже, чем твёрже была прежняя позиция. И не мечтать о том, что хоть когда-нибудь перестанешь быть противен сам себе. Способ гарантированный, примеров, увы, предостаточно. Не случайно, думаю, ни Ходорковский, ни Лебедев к нему не прибегают. Вот так и с «хождением во власть».
Ещё два слова о взаимодействии с властью в давние, славные 60-е – 70-е. Мы нередко обращались к ней со своими суждениями, критикой, предложениями, отлично понимая, что из этого будет. Может быть, кого-то посадят, кого-то занесут в списки оперативных разработок. В любом случае, во-первых, не ответят, во-вторых, даже не пошевелятся, чтобы понять сказанное.
Мы хорошо знали, что эти обращения разоблачают власть и их подчёркнутая вежливость работает как самая убийственная ирония и мы стремились к таким разоблачениям, возлагая на них весьма отдалённые надежды. Но вместе с этим, в какой-то мере вместо этого и даже вопреки этому, мы добросовестно и открыто следовали честной и прозрачной гражданственности, как мы её понимали. Что ж, что власти мошенничают. Мы-то честны и должны быть такими в любых обстоятельствах. И если бы наши тревоги и наши советы вдруг хоть как-то были бы замечены, клянусь, одобрили бы это и искали бы диалога. Этого не могло случиться тогда и не может произойти теперь. Власти боятся своего народа и презирают его, какое уж тут взаимодействие.
Я знаю один только случай, как говорится, исключение, подтверждающее правило, когда независимое мнение было использовано официозом – понятно, без какой бы то ни было ссылки. В основу соглашения о прекращении ядерных испытаний в трёх средах была положена разработка Андрея Дмитриевича Сахарова, никогда не названная по имени. Между прочим, автора этой разработки долго ещё клеймили как «трубадура ядерной войны Запада против СССР».
Нет, ей Богу, идея взаимодействия с властью очень заманчива для гражданского общества. Только для этого нужно сменить власть.
(46) А.А. Кара-Мурза: Думаю, что еще один важный аргумент в пользу идеи, что в России демократия возможна, состоит в следующем. В истории России существуют реально состоявшиеся «демократические проекты», которые обеспечивали, как здесь выражались, «состояние общего блага». Просто об этом мало известно.
Думаю, что демократические страны от недемократических отличаются еще и тем, что в демократиях каждый день рекламируют демократию, а в недемократиях – каждый день на нее плюются. Помните, когда был юбилей Февральской революции? Власть сознательно провела целую стратегическую кампанию по оплёвыванию одного из, на мой взгляд, звездных часов российской истории. Мы здесь еще не решили, насколько демократия – инструмент, насколько – ценность. Но то, что наши оппоненты посчитали, что с «демократией Февраля» надо бороться именно как с альтернативным ценностным проектом — это абсолютно точно.
Я – участник одного из культурно-просветительских проектов (и, кстати, очень благодарен Михаилу Борисовичу, который его поддержал по линии «Открытой России») – пропаганды в регионах звездных часов российской демократии. Они были! Но мы об этом мало пишем и говорим. Об этом мало знают школьники и студенты. Они, например, были удивлены, когда узнали, что в Томске в 1904—1905 годах был период успешной демократизации. Когда томичи, еще до виттевско-николаевского Манифеста избрали такую Городскую думу и такого мэра – Алексея Макушина, которые в течение двух лет навели там демократический порядок: действующее народное представительство, подотчетность власти, справедливый суд и т.д. А сколько хорошего было сделано для инфраструктуры города!
Та же самая история – Воронеж. Председателем губернской земской управы в те же годы избирается Павел Ростовцев, многолетний земский гласный, лидер уезда, затем губернии. Он собрал вокруг себя команду соратников в несколько десятков человек – многие потом сами стали всероссийски известными. Это был звездный час Воронежа, но о Павле Ростовцеве только сейчас узнали, собираются ставить ему мемориальную доску.
В 1905 году, когда был объявлен Манифест, началась кампания в Первую думу. В огромной Пермской губернии была квота – 3 депутата. Собралась либеральная команда, человек 30, сговорились. Выдвинули трех кандидатов: один – старейший земский гласный, аграрник; второй – городской юрист, великолепный оратор; третий – промышленник-горнозаводчик. Они «на вороных» вынесли всех конкурентов, включая, кстати, близких по взглядам кадетов. Они назвали свою группу «Конституционно-либеральной партией Пермской губернии» и даже в Думе отстаивали свою «региональную специфику».
Здесь в прениях выступали люди, говорившие, что на местах надо создавать какие-то либеральные структуры. Это верно, но при одном условии: эти структуры сами должны стать образцом внутреннего демократизма. Прежде чем учить других демократии, надо наладить ее в своей среде.
М.А.Липман: Мы завершили сессию «Демократия как проблема». Заключительное слово – Арсению Борисовичу Рогинскому.
(47) А.Б. Рогинский: По-моему, последняя десятиминутка была оптимистической. И это очень приятно. Мне кажется, сегодня после мрака, который был в середине, потом успокоительных нот Евгения Григорьевича, этот оптимизм очень уместен.
Я благодарю всех. Мне было интересно. Надеюсь, вам тоже. Надеюсь, что следующие Чтения состоятся. Прошу всех: предлагайте темы, которые вы считаете актуальными.
Спасибо всем.
ПРИЛОЖЕНИЕ
(48) Эмиль Паин.
От Федерации к Империи: оценка политической тенденции в условиях региональных конфликтов и мирового кризиса.
Что такое империя? Ее не просто отличить от другой разновидности государственного устройства полиэтнического сообщества — федерации. В чем же разница между этими государственными конструкциями? Воспользуюсь удачным, на мой взгляд, ответом на этот вопрос американского исследователя Михаила Филиппова: «В целом механизм империи можно сопоставить с плановой директивной экономикой (региональные руководители прямо назначаются из центра, то есть “сверху”), а механизм федерации – с рыночной экономикой (лидеры отбираются в процессе конкуренции, то есть “снизу”)».2 Это определение далеко не исчерпывающее, но оно дает понятные признаки для различения двух феноменов. Из этого определения вытекает, что важнейшие признаки федерации, связанные с самоорганизаций «снизу», с отбором лидеров регионов в процессе электоральной конкуренции проявились в России лишь в постсоветский период, в 1990-е годы. Однако уже в начале 2000-х от этих атрибутов федерализма отказались. Лидеры регионов вновь стали назначаться сверху. Края, области и республики утратили основные признаки своей политической субъектности.
Возвратный дрейф России к империи проявился и во внешней политике. В 1990-е годы основным лейтмотивом действий российского политического класса была идея возвращения в семью цивилизованных народов, а индикатором такого возвращения считалось включение России в восьмерку наиболее влиятельных стран мира. С начала 2000-х гг. цели внешней политики России изменились. Именно тогда была избрана стратегия многополярного мира, понимаемого как его раздел на зоны влияния нескольких сверх держав, по сути – центров империй.
Причины этих возвратных процессов – тема специальной статьи. Сейчас же я хочу проанализировать последствия этих перемен. В какой мере имперская России была готова к испытаниям региональными конфликтами (например, пятидневной войной) и к вызовам глобального финансового кризиса.
Грузия готовилась к войне
Через три месяца после грузино-российского вооруженного конфликта и признания Россией независимости Абхазии и Южной Осетии я рад тому, что отказывался от комментариев на эту тему с пылу с жару событий, тогда, в августе – сентябре 2008 года. Теперь, читая чужие комментарии, сделанные в то время, я вижу, что почти все аналитики попали в ловушку ложной дихотомии: «Если одна сторона не права, то вторая…» Между тем еще любимый сын грузинского и особенно русского народа (самый русский вождь, по недавним опросам) товарищ Сталин отмечал, что «бывают оба хуже». Вот и в данном случае Россия и Грузия продемонстрировали разные формы проявления одного и того же недуга – острой формы отравления имперскими иллюзиями. В России он проявился в форме амбиций на роль региональной сверхдержавы, одного из центров «многополярного мира», а в Грузии – как мания насильственного принуждения к сожительству в одном государстве этнических и территориальных сообществ, которые того не желают.
Степень отравления грузинского руководства имперскими иллюзиями к моменту демонстрации силы была запредельно высокой. Только в таком состоянии можно было принять свою потешную армию за настоящую и способную конкурировать с российской.
Михаил Саакашвили, президент Грузии: «Грузия никогда не была такой сильной, как сегодня, и она до сих пор не имела таких возможностей для защиты единства государства, и у нее до сих пор не было такой дисциплинированной и обученной армии. Сегодня нам по плечу сразиться с любым противником»3.
Гиви Таргамадзе, председатель комитета по обороне и безопасности парламента Грузии: «Таких дисциплинированных и отлаженных подразделений нет и в Российской армии. Грузинская армия намного лучше российской…»4
Ираклий Окруашвили, бывший министр обороны Грузии: «…Россия обречена на поражение в случае войны с Грузией. …мы готовы идти в бой хоть завтра. Переговорный процесс между Россией и Грузией полностью исчерпал себя»5. Это было сказано еще в 2004 году, и я еще вернусь к этому заявлению. Пока же замечу, что именно в расчете на грузинскую армию, которая «намного лучше российской» строился план захвата за 15 часов территории Южной Осетии и перекрытия Рокского тоннеля, соединяющего эту территорию с Северной Осетией.
Людям свойственно принимать желаемое за действительное, однако в некоторых случаях такая невинная психологическая аберрация может превратиться в навязчивые галлюцинации. Нечто похожее, на мой взгляд, произошло и с грузинским руководством в результате головокружения от успеха. Я имею в виду возвращение управляемости Аджарской автономной республикой со стороны Тбилиси, которое произошло в 2004 году, в результате скоротечной политической операции, проведенной М. Саакашвили вскоре после его избрания президентом Грузии.
Аджарский аншлюс, считавшийся в период Э. Шеварднадзе невыполнимой задачей, стал, пожалуй, единственным заметным достижением М. Саакашвили за время его правления. Эта победа оказалась весьма значимой для грузинского общества, готового многое простить своему руководству ради символов территориального величия. Именно она породила иллюзии о возможности повторения этого успеха. Однако опыт Аджарии 2004 года не мог быть использован в Южной Осетии 2008 года. Возвращение Аджарии было быстрым и бескровным, поскольку в этой операции Тбилиси опирался на местное грузинское население, составляющее в Аджарии абсолютное большинство, тогда как аджарцы (особая этнографическая группа, исламизированные грузины, ради которых когда-то и создавалась эта автономия) в современной Аджарии – это меньшинство, составляющее менее 30% населения.
Попытка опереться на грузинское население, на жителей грузинских сел, предпринималась Тбилиси и в Южной Осетии, но здесь грузины никогда не были большинством. Даже в лучшие годы, по переписи 1926 года, они составляли лишь 26% населения этой автономии, а к августу 2008 года их доля уже было существенно меньше четверти. Эта территория 17 лет, с 1992 года, после заключения Дагомысского договора, фактически жила независимо от Грузии и в атмосфере крайне враждебного отношения к ней со стороны более ¾ населения, прежде всего осетинского, составляющего здесь свыше 60% жителей. В таких условиях возможность добровольного возвращения жителей Южной Осетии в Грузию была даже теоретически маловероятна, а практически под влиянием России полностью исключена. Уже в середине 1990-х годов Южная Осетия и Абхазия фактически стали частью России. Их лидеры приглашались на совещания субъектов Федерации в Южном федеральном округе наравне с губернаторами и главами российских республик.
У грузинского руководства был выбор: либо призвать грузинское общество к сосредоточению на проблемах, куда более значимых, чем возвращение утраченных территорий, либо продолжать эксплуатировать массовые иллюзии реинтеграции Великой Грузии, готовясь к войне. Почему именно к войне? Да потому, что грузинская идея реконкисты эксклюзивна для постсоветского пространства, поскольку только она неизбежно сталкивается с необходимостью войны с Россией. Такой жесткой предопределенности нет ни в одном другом месте. Например, в ситуации Нагорного Карабаха она исключена, а в Приднестровье – маловероятна.
К сожалению, выбор второго направления был почти неизбежен в условиях перманентной грузинской революции. Каждый новый ее лидер приходил к власти на плечах восставшего народа с обещанием исправить ошибки предшественника и вернуть, наконец, автономии.
После аджарского блицкрига грузинское руководство сделало свой выбор и стало готовиться именно к силовому возвращению двух других своих автономий. Достаточно посмотреть на быстрый рост военного бюджета и на хронику событий. Май 2004 года –свержение Абашидзе в Аджарии. 20 июля 2004 года Саакашвили заявил о своей готовности выйти из Дагомысского договора, регулирующего статус-кво в Южной Осетии, «если над Цхинвали нельзя водрузить грузинский флаг». 19 августа августа 2004 года был предпринят штурм села Тлиакана в Южной Осетии (это одна из стратегических высот над Цхинвалом), и именно тогда упомянутый Ираклий Окруашвили под объективами телевизионных камер, раздавая солдатам ордена Грузии за эту операцию, предрекал неизбежную победу над Россией. Могу привести и другие доказательства длительной подготовки Грузии к своей цхинвальской кампании. Она не была лишь ответом на непосредственно предшествующие ей провокации южноосетинской стороны.
Впрочем, и действия России в этом конфликте не могут быть названы ответными. Задолго до событий августа 2008 года Россия, признавая де-юре территории Южной Осетии и Абхазии частью Грузии, де-факто сделала эти территории своими провинциями, раздав их жителям российские паспорта; выведя эти территории из-под действия визового режима, распространенного на Грузию; создав особые условия энергоснабжения и социального обеспечения жителей этих автономий; сформировав местные армейские подразделения и оснащая их оружием, а главное, постоянно наращивая агрессивную риторику против Грузии, особенно после декларации о ее намерениях вступить в НАТО. Вместе с тем военные действия России в августе 2008 года не дают повода для вопроса, который часто поднимался в западной прессе: «Кто следующий станет жертвой нападения России»? Подчеркиваю еще раз: грузино-российские противоречия по поводу Южной Осетии и Абхазии не имеют аналогов на постсоветском пространстве. Кроме того, существуют и другие ограничения российского экспансионизма, и о них я еще скажу.
К чему же готовилась Россия?
Россия – самоутверждается
Посмотрев более двух десятков восторженных комментариев от поклонников российской победы над Грузией, я, к своему удивлению, не обнаружил ни одного (!), в котором в качестве признаков успеха упоминалось бы «спасение мирных жителей от агрессии и геноцида». Между тем именно этот повод фигурировал в официальной версии ввода российских войск Южную Осетию. Потом я понял. Аналитики, даже самые проправительственные, не хотят выглядеть наивными простофилями. Они прекрасно понимают, что защита прав человека, мирных жителей, меньшинств вовсе не является ценностью в нашем обществе. Кто в России поверит в легенду «о защите меньшинств» после двух чеченских войн, в условии почти тотальных фобий кавказцев, осыпаемых презрительными кличками «южане», «черные», «чурки». Среднестатистический россиянин вряд ли отличит «своего» кавказца (например, абхаза) от вдруг ставшего «чужим» грузина.
Аналитики всегда хотят продемонстрировать свою квалификацию, умение увидеть истинные мотивы и определить скрытые пружины политических действий. И то, что у власти было на уме, то у обслуживающих ее экспертов оказалось на языке. Так или иначе, но большинство экспертов выделили истинные мотивы конфликта, которые можно свести к трем основным.
1. Геополитические приобретения
Вадим Цимбурский говорит о приобретении нового шельфа России: «И все-таки это удача… Это очень хорошо, что нами курируется Южная Осетия, нависающая над Тбилиси и являющейся дорогой, которая рассекает Грузию. Очень хорошо, что мы держим под своей рукой Сухуми с его великолепной бухтой и контролируем подход к Поти»6.
Владимир Жириновский: «Теперь мы можем заключить соглашение и поставить туда (т.е. в Абхазию и Южную Осетию. – Э.П.) по армии. Мы снова можем восстановить Закавказский военный округ»7.
Кира Лукьянова, депутат Государственной думы РФ, фракция «Справедливая Россия»: «Во-первых, мы устанавливаем контроль над Кавказским регионом. Во-вторых, мы целиком и полностью расстроили планы США и Великобритании – полностью окружить Россию с помощью НАТО на Кавказе»8.
Как видим ни слез, ни восторгов по поводу «мирных жителей». Все сухо и прозаично – высоты, гарнизоны, стратегические выгоды. В той же тональности описывается и еще одно достижение военной кампании.
2. Консолидация общества образом врага
Весьма характерный, я бы сказал, типичный для современного российского экспертного сообщества анализ стратегических целей «пятидневной войны» дал сопредседатель Ассоциации военных политологов Сергей Мельков: «По всей видимости, это и стремление занять более самостоятельную позицию в мировом сообществе, это и демонстрация готовности практически разрешать конфликты в ближнем зарубежье с пользой для себя. Это также консолидация общества и элиты вокруг президента»9. Говоря о консолидации, необходимо отметить, что речь может идти лишь о явлении негативной консолидации, теоретически и эмпирически хорошо проанализированной Л. Гудковым10. Это консолидация образом врага.
Кто ныне главный враг России, объяснять не нужно. На моей памяти еще не было такой яростной и тотальной проповеди антиамериканизма и антизападничества по государственным каналам радио и телевидения. В литературной передаче я услышал, о чем ныне говорят деятели культуры: «Я не могу простить Вашим произведениям, – упрекает народный артист известного писателя, – того, что они, выполняя указания Алена Даллеса, разлагают наше население». И писатель, ощущая открытие сезона «охоты на ведьм», испугался не на шутку: «Да нет, я не американский шпион. Я и сам не очень люблю этих американцев». В современной России заметны уже признаки массового психоза, мании преследования. В такой атмосфере противостояние России и Запада изображается в иррациональных образах мистически предопределенного столкновения цивилизаций. «Крупномасштабного столкновения с Западом, управляемым из одного центра силы – США, было просто не избежать. Авантюра Саакашвили – это просто повод, заставивший Россию и Запад сцепиться в острой схватке, к которой они шли все последние годы… И, как это ни странно звучит, России просто необходимо пройти через крупномасштабную конфронтацию с Западом, чтобы занять достойное место в этом сложном мире»11.
3. Самоутверждение России в противостоянии с Западом
Оказывается, Россия воевала не с ветряной мельницей, не с армией Грузии, в десятки раз меньшей и слабейшей, а с Западом в целом. Так это же совсем другая победа. Намного слаще и значительнее. Только осознав величественность этой победы, можно понять смысл заголовков газетных комментариев: «Возрождение силы»; «Россия перестает отступать»; «Россия встала с колен». Тема второго выпуска «Русского журнала» (проект Глеба Павловского) – «Сила, заново обретенная Россией после Пятидневной войны на Кавказе»12. Выдержки из комментариев в прессе:
- · «Москва продемонстрировала странам Запада наличие у нее политической воли и ресурсного потенциала для принятия принципиальных внешнеполитических решений»13;
- · «Мы живем в новой России, где соображения статуса государства на международной арене ставятся выше меркантильных резонов некоторых представителей нашей элиты. В такой стране жить почетно»14;
- · «Медведев и Путин акцентировали главную мечту среднестатистического россиянина – чтоб, как при СССР, нас боялись и уважали»15.
Вот эти цели искренние. Им я верю. Другое дело, что само выдвижение подобных целей свидетельствует о неадекватности оценок политиков и аналитиков, о мышлении, отравленном иллюзиями и мифами.
Имперские мифы российской элиты
Ныне только в совсем глухих деревнях могут найтись бабы, которые по-прежнему верят, что «мужик бьет – значит любит», что «страшных уважают». В более цивилизованных местах российские женщины разводятся с избивающими их мужчинами. И в России сегодня люди не уважают страшных. Их пытаются изолировать или, по крайней мере, от них спрятаться. Так что в современной России массовое сознание более рационально, чем сознание аналитиков, которые готовят свою стряпню не для среднестатистического россиянина, а в расчете на совсем ленивых потребителей информации, принимающих без раздумий любую сентенцию.
Вот, скажем, геополитические приобретения – все эти «удобные бухты» и «стратегические высоты». Что в этом от правды? Напомню, что приобретение – это то, чего раньше не было. А разве территории Абхазии и Южной Осетии были недоступны для российских стратегов до августа 2008 года? Они уже 17 лет полностью контролируются Россией. Большинство (80%) их жителей имели российское гражданство. Туда и раньше завозили не только артиллерию, но и авиацию. Все эти годы российский флот не пускал в сухумскую бухту флот грузинский. Значит, с точки зрения приобретения «высот» и «бухт» затраты в 12,5 млрд руб. на войну и многократно большие на освоение двух новых «независимых» субъектов имперского шельфа – совершенно бросовые.
Далее, приобрела ли Россия больше контроля над Абхазией и Южной Осетией, признав их независимость? Конечно, нет. Обе республики в их прежнем статусе непризнанных государств были более зависимы от России. Даже если ничего не изменится в крошечной Южной Осетии, то «независимая» Абхазия со временем может и вправду стать независимой и продемонстрировать России такую особенность своих интересов, какую ей уже не раз показывали наши многочисленные независимые «братушки» на Балканах. Так ведь и «самая родная» Белоруссия иногда демонстрирует свой независимый норов.
Вполне резонно усомниться в том, что России удалось доказать свой статус «сверхдержавы», «нового полюса влияния, противостоящего США»? Как раз последствия пятидневного конфликта, и прежде всего процесс непризнания независимости Абхазии и Южной Осетии, как никогда ранее подчеркнули полное геополитическое одиночество России. Кто-кто в нашем полюсе живет? Лягушка-квакушка да мышка-норушка. Россия с Никарагуа. Провалились надежды российских лидеров на поддержку Китая и ШОС. Не подержали их в признании независимости Абхазии и Южной Осетии члены привилегированного клуба СНГ, участники Договора о коллективной безопасности. И даже законная вторая половина союзного государства – Белоруссия – пока не спешит с признанием новеньких независимых. Какой же это полюс мирового влияния? Это остров. При этом вовсе не остров стабильности.
Сколько было разговоров как раз после «пятидневной войны» об особой российской стабильности и ее слабой восприимчивости к мировому финансовому кризису. Отсюда же вытекали и хвастливые рассуждения типа «А что нам Запад и его возможные санкции за вторжение в Грузию?» «Суверенной России, – пишет Андрей Савельев, бывший депутат, а ныне глава партии «Великая Россия», – угрозы Запада не страшны». «Откажут во вступлении в ВТО? И спасибо. … Провалят фондовые индексы? И на здоровье! Спекулятивный капитал отправится портить экономики других стран, но не России»16. Вывод о неуязвимости России от санкций со стороны Запада аналитики связывали прежде всего с зависимостью западных стран от поставок Россией нефти и газа.
Но вот обвалились цены на нефть, и не могли не обвалиться, поскольку как раз они и выступали одним из тех дутых мыльных пузырей, которые лежат в основе мирового финансового кризиса. Его последствия для России оказались даже хуже, чем для Америки. На поддержание российского финансового сектора правительство планирует выделить из бюджета огромные средства, равные 10% ВВП. Кризис неопровержимо доказал взаимозависимость мировых держав. В таких условиях необходимы другие образы вместо «полюса» или «острова». Уместнее говорить об одной лодке, в которой оказалось большинство стран мира, и ее не стоит бездумно раскачивать.
Впрочем, важнейшие ограничители имперских амбиций России и возможные источники отрезвления от горячечных иллюзий скрыты не столько во внешних факторах, сколько внутри нашей федерации, точнее сказать, внутри империи.
Еще в середине 1900-х годов теоретически были обоснованы причины перехода от империи к федерации, связанные с исчерпанием ресурсов империи. Главной из этих причин является то, что уже концу XIX века империи не могли удерживать этнические территории силой. Неизбежно уменьшались также и возможности центральной власти контролировать разнообразные этнические территории с помощью поставленных ею наместников, которые требовали все большую плату за лояльность, предоставляя все меньше гарантий своего подчинения верховной власти. Пятидневный вооруженный конфликт проявил и обострил проблему исчерпания этого ресурса.
Об исчерпании ресурсов имперской политики
Недавно премьер-министр В. Путин справедливо заметил, что России не нужны новые территории, ей бы имеющиеся сохранить. Золотые слова! Лучше не скажешь. И связь между сохранением существующего территориального тела России и ее амбициями на шельфе не только в том, что обе цели обеспечиваются из одного государственного кармана за счет одних и тех же ресурсов. Существуют и другие виды связей между этими целями. Например, вовсе не рассосался внутренний осетино-ингушский конфликт, и не нужно быть большим знатоком этноконфликтологии, чтобы понимать: всякое дополнительное внимание власти к осетинской стороне усиливает недоверие к ней со стороны ингушской. А поводов для растущего недоверия и без того хватает, учитывая упорное стремление федеральной власти обеспечить поддержку ингушскому правителю Мурату Зязикову, утратившему доверие населения. При нем уровень сепаратистских настроений в Ингушетии стал выше, чем был когда-либо. Впервые в ее истории появились подписные листы с требованием входа из Федерации (как раз в период грузино-российского конфликта). Впервые ингуши оказались вовлеченными в организованное вооруженное противостояние властям, а после убийства Магомета Явлоева, одного из лидеров ингушской оппозиции, противостояние властям стало почти общенародным делом. Но нужно понять и федеральную власть – скамейка ее игроков в замену Зязикова ныне пуста. Такой кандидат не может легально появиться в республике.
Почему герой прорыва грузинских войск под Цхинвалом, командир батальона «Восток», полковник Сулим Ямадаев вместо награды был уволен из армии? Да потому, что федеральная власть больше зависит от нынешнего правителя Чечни Рамзана Кадырова, чем он от Кремля. Федеральная власть вынуждена не замечать, как из Чечни выдавливаются, а то и просто уничтожаются не только все потенциальные конкуренты нынешнего чеченского правителя, но и любые другие политики или чиновники, имеющие самостоятельную позицию. Это касается и персон, вполне лояльных федеральной власти, таких как убитый в центре Москвы депутат Государственной думы, герой России Руслан Ямадаев или убитый там же годом раньше бывший командир опергруппы «Горец» полковник Мовлади Байсаров. В республике ныне не может появиться легальный конкурент Рамзану Кадырову. Между тем империя не может управлять своей провинцией, если у верховной власти нет никаких рычагов воздействия на своего наместника, если его нельзя сместить и заменить другим. Вот бы где России добиваться многополярности, во всяком случае, разнообразия лояльных ей политических фигур. Однако в Чечне этого нет, здесь только один полюс влияния. Чечня времен Рамзана Кадырова фактически более независима от России, чем во времена Дудаева и Масхадова. Но и в других республиках региона возникло социальное пространство, на котором российские правовые нормы фактически не действуют. В Дагестане ежегодно фиксируется не менее 90 случаев вооруженных столкновений незаконных формирований с федеральными силами и представителями местных правоохранительных органов. По этому показателю Дагестан уже давно обогнал Чечню.
Но и в других регионах происходят процессы, затрудняющие удержание целостности российского имперского тела. Прежде всего, хочу отметить смену этнических элит. Часть бывших активистов национальных движений ушла в бизнес, другие были интегрированы властью. Какая-то часть была истреблена, например на Северном Кавказе, другие просто состарились, умерли или утратили доверие населения, лишилась своего статуса национальных лидеров. Кто их сменил? Вопрос не только очень существенный, но и сложный для ответа. Если в 90-е годы национальные лидеры мелькали на экранах, были публичными фигурами, о них все знали и они хотели, чтобы о них знали, то сегодня происходит смена форм активности. Преобладает конспиративная активность. О многих лидерах вы никогда не услышите, потому что они этого не хотят.
Происходит смена лозунгов. В 90-е годы национальные движения выступали под национал-демократическими лозунгами и ориентировались на Запад как на свою поддержку. Ныне же у большинства национальных движений России, особенно в зонах, исторически связанных с исламом, преобладают антизападнические, фундаменталистские лозунги. Эти силы делают ставку на идеологические, организационные и финансовые ресурсы нового субъекта глобальной политики – международных исламских движений.
Заметна и перемена консолидационных основ национальных движений. Если в 90-е годы такой основой выступали идеи этнического сепаратизма, то сегодня во многих регионах этническая консолидация уступает место религиозной. Если говорить о Северном Кавказе, то идея этнического сепаратизма отдельных республик уступила место другой идее: замене светского государства на государство духовное. «Сначала устроим имамат, а потом посмотрим, где его границы», – с этим лозунгом выступал, например, последний из публичных лидеров чеченских боевиков Абдул Халим Сайдуллаев, сменивший Аслана Масхадова и, также как он, убитый.
Чего же можно ожидать от этнополитических перемен? Они в неодинаковой форме проявляются в разных регионах. Если говорить о националистических или радикально-фундаменталистских движениях республик Поволжья, то пока их лидеры только разминаются на чужих полях. Не случайно, среди захваченных американцами в отрядах талибов в Афганистане наших сограждан не было чеченцев (им и дома есть, где проявить свою активность), но там были татарские и башкирские экстремисты, которые сейчас лишь готовятся к домашней работе.
Иная ситуация на Северном Кавказе, где вместо одного чеченского фронта с федеральной властью, как было в 1990-х, ныне образовалось как минимум три (чеченский, ингушский и дагестанский).
Не далек от истины Католикос-Патриарх всея Грузии заявивший, что «отделение от Грузии Абхазии и Цхинвальского региона опасно для самой России. Это даст толчок развитию сепаратизма в вашей стране, и в будущем у вас возникнет гораздо больше проблем, чем сегодня в Грузии»17. Даже если этот вывод и содержит преувеличения, то и в этом случае федеральной власти не стоит забывать об оправданности почти любого предупреждения об опасностях сепаратизма в России.
Возможно ли избавление от имперских иллюзий?
Федерация – это форма исторического компромисса, обеспечивающего возможность относительно самостоятельного развития некой территориальной общности при сохранении целости полиэтнического государства. Потребность в таком компромиссе, проявившаяся в европейских империях еще в начале XX века не исчезла и сегодня. Вопрос о трансформации России как империи в федерацию не решен, он лишь отложен. Боюсь — до худших времен.
Финансовый кризис в России уже плавно перерастает в экономическую депрессию. В этих условиях неизбежно уменьшается возможность государства централизовано распределять ресурсы. Нарастает дефицит ресурсов. В периоды депрессии неизбежно усиливаются процессы автономизации регионов. Они начинают придерживать свои ресурсы. Население, испытывающее растущий дефицит, обращает свое недовольство не к местному начальству, а к верховной власти, которая в империях одна только и ответственна за бесперебойное обеспечение народа хлебом и зрелищами. В таких условиях императору трудно спрятаться за традиционной формулой: «хороший царь — плохие бояре». Крайне опасно, когда процессы автономизации происходят стихийно. Сегодня власти хорошо понимают, что плавная девальвация рубля, лучше, чем обвальная. Но ведь это же справедливо и для автономизации. Возможно, недавнее высказывание Ю.Лужкова о целесообразности возвращения к выборам глав регионов не было следствием того, что в народе называют «черт попутал». У опытных управленцев за долгую службу вырабатывается политический инстинкт, который позволяет предчувствовать беду до того, как она может быть выявлена наукой. А есть ли такой инстинкт у верховной власти?
1 В круглых скобках – порядковые номера текстов выступлений.
2 Филиппов М. Введение // Захаров А. Унитарная федерация: пять этюдов о российском федерализме. М.: Московская школа политических исследований, 2008. С.7–8.
3 Яшлавский А. Язык до Цхинвала довел // Московский комсомолец. 2008. 11 сентября. С.2 [http://www.mk.ru/blogs/MK/2008/09/11/abroad/370296/].
4 Там же.
5 Там же.
6 Цимбурский В. Сила или удача? Новый шельф России // Русский журнал. Еженедельное издание Русского института. Вып. 2. 2008. 15 сентября. С.9.
7 Жириновский В. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
8 Лукьянова К. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
9 Мельков С. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
10 Гудков Л. Негативная идентичность. Статьи 1997–2002. М.: Новое литературное обозрение, 2004.
11 Капустин О. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
12 См.: Русский журнал. Еженедельное издание Русского института. Вып. 2. 2008. 15 сентября.
13 Войко Е. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
14 Власов А. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
15 Там же.
16 Савельев А. Комментарии. Россия признала независимость Абхазии и Южной Осетии. 2008. 26 августа [http://kommentarii.ru/theme/1006].
17 Грузинский Патриарх призывает Россию одуматься
[http://www.ndance.ru/developments/id_90294/].