Ходорковские чтения

 Международное историко-просветительское, правозащитное и благотворительное общество «Мемориал»
Институт национального проекта «Общественный договор»

Фонд «Информатика для демократии»

Российские альтернативы
(Пятые Ходорковские чтения)
8 декабря 2009 года, г. Москва

Тема: Россия 2009: природа и ресурсы режима

10.00-10.15 – Открытие Чтений
Евгений Ясин

10.15-12.00 – I сессия: «Физиология режима»
Модератор: Эмиль Паин

Доклады:
Лев Гудков «Природа нынешнего режима»
Татьяна Ворожейкина «Авторитарные режимы ХХ века и современная Россия: сходства и отличия»
Николай Петров «Технология власти: замена институтов субститутами»

Дискуссия:
Мариэтта Чудакова

12.30-14.30 – II сессия: «Институциональные особенности режима»
Модератор: Лилия Шевцова

Доклады:
Сергей Алексашенко «Экономическая составляющая режима»
Алексей Титков «Политический режим и регионы»
Мария Липман «Свобода высказывания без свободы прессы»

Дискуссия:
Наталья Зубаревич
Михаил Делягин
Аркадий Дубнов
Дмитрий Колбасин
Виктор Шейнис
Марина Литвинович
Владимир Хрустов
Сергей Магарил
Алексей Макаркин
Мария Липман
Алексей Титков
Сергей Алексашенко

15.30-17.30 – III сессия: «Общество и режим: ресурсы и запасы прочности»
Модератор: Владимир Милов

Доклады:
Борис Дубин «Характер поддержки режима»
Комментарий Владимира Милова
Евгений Гонтмахер «Характер кадрового подбора: методы, стили и результаты»
Комментарий Владимира Милова
Александр Кынев «Современные партии как институт»

Резюме:
Георгий Сатаров «Ресурсы и запас прочности режима»

Дискуссия:
Александр Краснов
Ольга Курносова
Кирилл Великанов
Игорь Аверкиев
Дмитрий Колбасин
Николай Рыбаков
Константин Сулимов

Заключительное слово организаторов:
Евгений Гонтмахер
Борис Дубин
Георгий Сатаров
Владимир Милов
Татьяна Ворожейкина

Открытие Чтений

Евгений ЯСИН,  президент Фонда «Либеральная миссия»:

Дорогие друзья! Я, прежде всего, рад приветствовать вас здесь и хотел бы даже выразить благодарность, потому что, хотя мы живем не при тоталитарном режиме, но всё-таки выражение своих убеждений и своих привязанностей порой в рамках и нашей политической системы превращается в демонстрацию мужества и решимости настаивать на своем. Это чрезвычайно важно, потому что нынешний режим, который мы намерены сегодня обсуждать, по крайней мере его вожди исходят из убеждения, что люди живут только сугубо материальными интересами, включая дележку имущества, долей во всяких там компаниях и т. д. И представление о том, что есть ещё какие-то другие ценности, есть такие вещи, как совесть и прочее, не пользуются популярностью. Не то, что популярностью, просто это считают пустыми разговорами, зряшным делом, что вот эти человеческие качества не способны влиять на развитие событий в стране и в мире, потому что мир управляется совсем другими факторами, прежде всего корыстью и цинизмом. Вот эти факторы на их стороне. А то, что там кучка интеллигентов регулярно собирается и о чем-то говорит, о каких-то нематериальных активах, о каких-то нематериальных ценностях – это никакого значения не имеет. Постольку поскольку до широких масс эти разговоры не доходят, – они позаботились об этом, – поэтому можно не волноваться. Ну, иногда они все-таки волнуются, иначе трудно объяснить такое внимание к последним выборам, к тому, чтобы применять масштабные фальсификации для получения необходимых для них результатов. Это, в каком-то смысле, очень знаменательный момент.
Я просто перескажу вам идею, которая была высказана в труде Меркель и Круассана, известных политологов, которые анализировали разные типы демократии, в том числе переходные формы от тоталитарного режима и дальше. Они ввели понятие «дефектная демократия». Дефектная демократия определяется тем, что по многим принципам демократии имеются какие-то отступления, не вполне корректное использование, соответствующих принципов демократических институтов и прочее. Но в конце они говорят, что от авторитаризма дефектную демократию отделяет один признак. Если для отличия от либеральной демократии, между дефектной демократией и либеральной демократией есть много признаков, много разных оттенков, то на границе с авторитаризмом есть один только признак. Он состоит в том, что начинается масштабная фальсификация выборов. Это мы все наблюдали в октябре нынешнего года и в масштабах, которых до сих пор не было, они не играли существенной роли. До сих пор, я бы сказал, действовали другие факторы, такие, как контроль над СМИ, отбор депутатов, избирательное законодательство и т. д., и т. п. Их было достаточно. Но если вы будете сравнивать результаты социологических обзоров на прошлых выборах и на московских выборах 2009 года, я уже не говорю о Дербенте, то вы увидите, что разрыв между данными опросов и данными выборов очень большой. Значит, это в каком-то смысле, с моей точки зрения, некая граница, которая была пройдена на наших глазах – и под шумные разговоры относительно либерализации и модернизации. Мы просто должны учитывать это обстоятельство.
Как бы нам напомнили: просто так власть никто отдавать не будет.
Между тем, ситуация складывается следующим образом. Я не гляжу на происходящие события трагически. Я не считаю, что происходит что-то такое, что грозит нам необычайными поражениями, трагедиями и т. д. Я думаю, что это, в каком-то смысле, закономерный этап в нашем развитии вслед за драматическими реформами 90-х годов и теми последствиями, которые они имели. Мы вступили в процесс стабилизации. Процесс стабилизации был необходим. Он, кстати, с самого начала при иных обстоятельствах мог быть связан с модернизацией. Собственно, я могу сказать, что в Высшей школе экономики слово «модернизация» не новое. Оно входит в названия всех 10 конференций, которые мы с 2000 года провели. Но наши разговоры и нынешние разговоры, между ними, в общем, мало общего, потому что всё-таки мы всегда считали, что модернизация это прежде всего не оборудование, это институты и это те реформы, которые не были проведены. Но стабилизация вылилась в политические изменения, которые привели к созданию такого авторитарного режима, который старается пусть, ну, я бы сказал, минимальными средствами, достаточно искусно подбираемыми, контролировать всю общественную жизнь и, самое главное, не допустить неконтролируемых кадровых изменений в правящей верхушке, то есть полностью сохранять контроль над властью. На мой взгляд, все остальные цели, провозглашаемые или не провозглашаемые, они уступают перед этим.
И понятное дело, что самый ключевой момент во всем этом процессе – это проблема верховенства закона. Я должен сказать, что с моей точки зрения, верховенство закона, правовое государство, соблюдение духа законов, независимый суд – это клубок вопросов, который является самым главным на современном этапе, это предмет политической борьбы. И вот обратите внимание, сегодня вся система правосудия, правоохранения и правоприменения, она, служа интересам правящей элиты, направлена против того, чтобы в России происходило становление правового государства. Это как раз есть один из самых ключевых моментов, потому что российская революция конца 90-х годов XX века, имела две составляющие: рыночные реформы и демократизацию. По рыночным реформам у нас есть определенные достижения. И это, я думаю, вопрос необратимый. По демократизации мы потерпели поражение. Но это означает только одно: рано или поздно наступит момент, когда мы должны будем добиться успеха. Мы должны будем добиться поворота в этом деле. А в противном случае ситуация станет уже необратимой для страны. Вот почему я подчеркиваю проблему правового государства, верховенства закона и т. д. Это сейчас главное.
Арсений Борисович уже говорил о том, что мы здесь будем чаще упоминать имя Ходорковского. Процесс идет. Этот процесс демонстрирует, прежде всего, абсолютное равнодушие властей по отношению к тому, как выглядит то, что они делают. Они твердо убеждены, что им совершенно, как говорится, не обязательно стараться кого-то убедить. Они не убеждают мальчишек и девчонок, которых покупают майками в движении «Наши». Но они просто говорят: сила на нашей стороне. Если кто-то из вас будет выпендриваться, извините за просторечное слово, то ваша судьба будет похожа на судьбу Магнитского. Я вам должен сказать, по моему убеждению, история с Магнитским, она в каком-то смысле также показательна, как история с Ходорковским. И только ещё разница заключается в том, что дело Ходорковского относится к 2003 году, а это к 2009. На наших глазах, пускай не на таком уровне, но ради тех же целей, уничтожили человека, просто уничтожили. Ну, не явными методами. Это ещё нужно доказывать. Я не располагаю никакими уликами, но, понимая логику развития этой системы, я так думаю, что никто не стал бы говорить, что дело не в том, что плохо поставлена медицинская служба в Бутырской тюрьме. А дело в том, что была определенная задача этого человека заставить замолчать. Его не могли заставить замолчать сговором. Они решили действовать таким образом. Это только мои подозрения, но это очень в логике нашего режима. Нам как бы говорят: мы будем держать себя умеренными, мы будем демонстрировать какие-то свои либеральные, такие гуманные свойства. Мы договороспособны и т. д. и т. п. Будем идти на какие-то уступки, но вы должны иметь в виду – власть мы не уступим. И если будут серьезные опасения на этот счет и кто-то будет оказываться на дороге, мы ни с чем считаться не будем.
Вот у меня такое ощущение. Я не знаю, так это или не так. Это все требует доказательств. Мне много лет. И за моими плечами довольно большой опыт жизни с подобным режимом. Поэтому у меня на этот счет иллюзий нет.
Но с другой стороны, мы должны понимать то обстоятельство, что страна подошла к определенному порогу. Он в значительной степени обозначен мировым кризисом и тем, что та эйфория, которая обуяла наших лидеров под влиянием наркотика, называемого нефть, это влияние проходит и начинается своего рода ломка, потому что прежние методы не действуют. И, как я полагаю, если даже и будет цена на нефть $80 за баррель, то вообще-то все цены выросли, и ведь доллар упал в цене и поэтому картина мира выглядит иначе. Кроме того, Россия на фоне той мировой борьбы, которая разворачивается совершенно между другими странами, даже не в Европе. Европа оказалась объединенной вместе с Америкой в конфликтах и во взаимоотношениях совершенно на других фронтах, – Россия со своими смешными претензиями на роль сверхдержавы, хотя бы не забывали, что она бывшая, выглядит чаще всего смешной просто так. И на фоне тех сложных проблем, которые возникают во взаимоотношениях, скажем, между США и Китаем и т. д., кто мы? Ну, большая такая дворняга, которая со стороны стоит, гавкает иногда. Ну оглядываются на неё, говорят, ну, ладно, Бог с тобой. Чтобы не досаждала, кинем кусок или как-то будем считаться и т. д. Но все-таки нужно, чтобы лидеры находились хотя бы на определенном уровне цивилизации, потому что иначе трудно разговаривать. Надеюсь, что, может быть, мы в последующем будем в меньшей степени терять лицо на международной арене. Мне кажется, что в последний период правления президента Путина мы дошли в этом до предела возможного. И лично мне было иной раз стыдно за мою страну. Я не находил никаких оправданий.
Между тем, на самом деле в этой ситуации Россия выглядит таким, совсем не смешным образом. С одной стороны, развитые страны, попав в обстановку кризиса, получили чрезвычайно сильный стимул для того, чтобы поднимать инновационную экономику. Сейчас в Копенгагене проводят известный форум, который посвящен потеплению климата. Надо читать то, что стоит за строками тех тем и тех проблем, которые прямо обсуждаются в Копенгагене. Может быть, потепление климата идет, но вряд ли это связано с антропогенной деятельностью. Скорее всего, имеется в виду, действуют какие-то другие, мощные силы, которые не зависят не то что от отдельной державы – от всех людей на земле. Ну, просто геологические такие проблемы или космические, которые приводили уже не один раз к оледенениям, потом потеплениям и прочему. Но сам по себе факт, что ставят проблему о том, что нужно отказаться от зависимости от ископаемого топлива, под каким бы предлогом это не стояло. В любом случае это будет новый фронт научно-технического прогресса. Вот с этим нам придется считаться так или иначе. Значит, страны развитые уходят вперед по пути инновационной экономики. Каждый год появляются какие-то новые и новые инновации, с которыми нам приходится знакомиться, как-то определять свое отношение, большей частью как потребителям и совсем без того, чтобы принимать участие в этом процессе. Значит, это процесс отставания.
С другой стороны, встают развивающиеся страны, прежде всего, древних цивилизаций. Китай, Индия, которые набирают силы, которые проходят фазу поздней индустриализации, осваивают современные технологии и занимают подобающее им место на мировой арене. Когда я говорю «подобающее им место», я просто учитываю количество населения, в два раза больше, чем в Европе. Ну, по крайней мере, без России. И древность культуры. Теперь Россия уже не является таким значимым фактором с точки зрения населения. Запад и развитые страны – это «золотой миллиард», вместе с Россией или без – «золотой миллиард». В каждой из этих стран будет примерно по полтора миллиарда к середине XXI века. И, кроме того, эти страны поднимаются, они будут занимать гораздо больший удельный вес в мировой экономике так же, как это было в XV-XVI веках, когда начиналась экспансия европейской цивилизации. Это такие глобальные процессы. Они являются более конкурентными, чем мы, благодаря низкой стоимости рабочей силы, благодаря тому, что они не проходили, как мы, полного курса школы социализма, и они не настолько развращены с точки зрения трудовых мотиваций. И, в конце концов, у них есть шансы обойти нас и отнять даже на наших внутренних рынках те возможности, которые имеются у отечественной индустрии.
Я прочитал работу моей студентки Оксаны Постниковой. Она занималась постельным бельем. У нее в работе содержатся такие данные: час труда в России при изготовлении постельного белья обходится в $1,7, в Китае – 0,55, в Пакистане – 0,42. Качество не хуже. Если вы пройдете по многим отраслям российской экономики, увидите то же самое. И вот мы оказываемся в таком положении: или догонять развитые страны, опираясь на теснейшее с ними сотрудничество, либо, я никакой другой альтернативы не вижу, либо откатываться на мировую периферию наравне с народами Крайнего Севера, которых мы когда-то пытались приобщать к культуре. Я думаю, что с тех пор, как Россия стала мировой державой, с Петра I, вызова, подобного масштаба перед Россией никогда не было. И наш анализ показывает, что единственный шанс найти какой-то выход, ну, это не абсолютный выход, который означает, что завтра всё будет прекрасно и т. д. – это всё-таки демократизация страны. Выполнение второй задачи, ради которой осуществлялась революция в начале 90-х годов. Подходит время, то есть оно подошло уже.
Я не знаю, как может происходить этот процесс. Но всё равно он будет происходить, опираясь на те изменения в общественном сознании, которые будут его поддерживать. И поэтому те люди, которые присутствуют в этом зале, они могут – а мы не одни! – сделать свой вклад в созревание этих условий. Вот на это моя надежда. И я надеюсь, что сегодня мы ещё раз сделаем шаг в этом направлении.
Спасибо.
10.15-12.00 – I сессия: «Физиология режима»
Модератор: Эмиль Паин

Эмиль Паин: Собственно говоря, наша сессия уже началась, потому что приветствия были вполне докладоподобны и мы включаем их в состав нашей сессии. Называется она «Физиология режима». Не слабо звучит. Научно. Немножко отдает социал-дарвинизмом. Но так, запахом только. Будем считать, что это метафора.
Не знаю, как вы, а я, в общем-то, рад, что Ходорковские чтения становятся похожими на «чтения». Это особый жанр, имеющий давнюю академическую традицию, предполагающую неспешные, теоретически насыщенные доклады. Такой жанр хорош для нас, потому что если есть какое-то конкурентное преимущество у того сообщества, которое здесь представлено, то оно связано с интеллектуальным профессионализмом либеральной интеллигенции.
В этот раз докладчикам, их трое, предоставлено по 20 минут. И я думаю, что этого достаточно, чтобы изложить идею любой новизны и любой сложности, поэтому я не дам им дополнительно ни минуты. Евгений Григорьевич использовал больше, но он мой начальник, а кто мне докладчики? Вообще, я играю за команду зала, и буду очень строго следить за тем, чтобы докладчики не превышали лимит времени и оставили хоть какую-то его малость на вопросы. Что касается зала, то я знаю, что здесь сидят люди, которые подготовили свои доклады, альтернативные или дополнительные, и организаторы конференции предоставят всем вам возможность изложить свои идеи в полном объеме и без спешки, но только в письменном виде. Мастерам же устного творчества я должен сказать, что на нашей сессии не забалуешь, потому что все резервы времени, отпущенные на дискуссию, уже исчерпаны. Время потрачено не зря, оно ушло на приветствия. Сейчас мы едва успеем до перерыва заслушать доклады. Я буду смотреть на организаторов этой конференции. Если они мне махнут и укажут таким образом, что мы можем украсть от кофе-брейка ещё 10–15 минут, то тогда я дам слово (до 5 минут) тем, кто заранее записался для выступления.
О модераторе. Некоторые модераторы о себе много воображают и задают докладчикам предварительные вопросы. Я этого делать не буду, поскольку понимаю, что наши мэтры готовились, написали длинные доклады и не будут от них отклоняться для ответов на вопросы какого-то модератора. И все же я полагаю, что имею право высказать ожидания и пожелания свои и других слушателей, народа, собравшегося здесь. Еще раз повторю, слушатели – это моя команда и она не заинтересована в том, чтобы выслушивать сугубо академические упражнения в классификациях и дефинициях.
Народ хочет знать, в чем же конкретно состоят особенности этой российской политической «физиологии»? Чем они нам грозят, или, может быть, от них можно получить какую-то пользу?
Дальше. Общество интересуется, в каком направлении будет эволюционировать эта самая физиология. Будет ли она сближаться с туркменбашизмом или просто с фашизмом, а может, наоборот, будет развиваться в сторону модернизации и демократизации?
Ну, и наконец, народ хочет знать, какова жизнеспособность, устойчивость этого режима. Впрочем, это вроде бы отнесено к третьей сессии, там, где про общество. Видимо, организаторы полагают, что только общество ограничивает живучесть этого режима. Я с ними принципиально не согласен, потому что полагаю, что мы имеем дело с двигателем внутреннего сгорания, который, если и сгорает, то исключительно по причинам внутренних дисфункций, почти без воздействия внешних сил. Или если уже говорить языком физиологов, то этот режим затухает прежде всего по причинам его внутренних болезней, врожденных или приобретенных. Но у этого режима нехилый иммунитет. И о нем хотелось бы нам знать, может быть, даже в большей мере, чем о болезнях. Этот режим гнется, да не ломается. У него есть некие внутренние механизмы самосохранения, технологии самоподдержания. Частично, я думаю, нам расскажет о них Николай Петров. Но есть и какие-то другие технологии помимо замены институтов субститутами. И знание этих технологий, а также других особенностей иммунитета поможет нам в очередной раз не попасть в лужу с прогнозами.
Сколько раз на Ходорковских чтениях я слышал о скорой кончине этого организма. Но слухи всякий раз оказывались слишком преувеличенными. Надеюсь, сегодня из докладов нам станет понятнее, что же это за организм такой, почему он такой живучий и в какой мере он органичен для российской социальной и культурной почвы?
Я попрошу начать Льва Дмитриевича Гудкова: хотите с места, хотите в карьер.
Лев ГУДКОВ, доктор философских наук, директор Аналитического центра Юрия Левады (Левада-Центра)
ПРИРОДА «ПУТИНИЗМА»

Нынешний кризис со всей ясностью показал, что сложившаяся в 2000-е годы в России политическая система не просто консервативна, она сдерживает или даже подавляет развития других подсистем общества (включая экономику, науку, образование, гражданское общество, публичную сферу жизни). Путинский режим, начав с подчинения себе СМИ, а затем судебной системы и парламента, парализовал процессы дифференциации институциональной системы, отделения «общества от государства», инициированные реформами 1990-х годов. Речь идет уже не о новом «застое», а о нарастающих явлениях социальной и культурной деградации страны. Следуя логике самосохранения власти, нынешний режим сам по себе уже не может остановиться в этом движении. Объем принуждения с каждым годом будет расти, масштабы фальсификации выборов или новых судебных процессов будут увеличиваться.
Пониманию его природы мешают наши иллюзии и инерция мышления, укладывающего новые явления в готовые шаблоны политологической классификации. Есть два расхожих мнения: 1) страна возвращается в СССР / нынешний режим – разновидность фашизма и 2) нынешний режим – это персональная авторитарная власть Путина. И то, и другое мнение, на мой взгляд, неверны. Режим выстроен из «обломков» и «материала» старой системы, но сама композиция институтов, и, главное, их функция, стали другими. Многие институциональные структуры (суд, прокуратура, армия, МВД, школа и т. п.) сохранились почти в том же виде с советского времени, однако контекст их функционирования стал иным. «Путинизм» – явление, не описанное еще толком в политической науке. Новыми являются, прежде всего, технологии власти (массового управления) и системы легитимации господства (основания авторитета).
Результаты типологического сравнения разных режимов и путинизма, дают следующую картину отличий. «Путинизм» – это не тоталитаризм, и это не привычные и хорошо описанные формы авторитаризма.
а) нет прежней монополии «партии-государства» (сращения партийного аппарата и государственных органов управления), государственного и идеологического контроля, пронизывающего общественную жизнь. ЕР не повторяет КПСС ни по своему устройству, ни по функции, ни по эффективности. Она не образует дублирующую инфраструктуру управления и террора, как КПСС, но и не обладает правом формирования правительства, как в демократических странах. Функции ее партийного аппарата сводятся лишь к обеспечению инсценировок массовой поддержки власти.
Путин не «фюрер», не «демагог» или трибун, завоевавший доверие масс в ситуации глубокого кризиса; по своей ментальности – это чиновник «из органов», пришедший к власти в результате аппаратных сделок и интриг, которому пропаганда, уже задним числом, после утверждения его у власти, придала «харизматический» ореол. Причины его популярности лежат, с одной стороны, в иллюзиях масс, что его руководство страной позволит сохранить нынешний уровень жизни; с другой – в устранении с политической сцены любых влиятельных политических фигур, в стерилизации критики, в создании обстановки безальтернативности его положения. Следов какого-то «обожания» ВВП в исследованиях общественного мнения не отмечено. Основа доверия к нему – вполне консервативна, и не связана (как у собственно тоталитарных вождей) с идеями «нового мирового порядка».
б) нет тотальной по охвату мобилизационной идеологии построения «нового мира» и формирования «нового человека». «Путинизм» не в состоянии предложить каких-либо значимых для массы политических ориентиров или целей развития общества, (кроме обещаний сохранить то, что есть сегодня). У него нет какой-либо притягательной картины завтрашнего дня;
в) его внешняя политика не нацелена на экспансию, на образование второго «соцлагеря»; максимум возможного для него – создание санитарного кордона против западных влияний, вестернизации. Геополитическая демагогия предназначена для поддержания самоидентичности режима и консолидации элиты вокруг власти, «защищающей» страну от враждебного окружения и либералов – «пятой колоны» Запада;
г) нет специфического для тоталитаризма соединения террора, массовых репрессий и тотальной пропаганды. Надзор за СМИ сегодня различен в зависимости от объема их аудитории – он жесткий на ТВ, слабый – в печатных средствах информации, и пока еще отсутствует в Интернете. Однако манипулирование общественным мнением не исчезло, а сменило технологию: сегодня разорвана связь между деятельностью партий и общественных организаций и СМИ, которая была значимой и эффективной в 90-х годах. Тем самым оказались парализованы возможности информирования общества о состоянии дел и критической, публичной рефлексии над тем, что происходит в стране и в Кремле. Установить ответственность властей за те или иные политические действия или решения стало невозможным.
д) нет централизованной, планово-распределительной экономики (подчиненной целям режима); экономика сегодня децентрализована и устроена гораздо сложнее, чем это было в СССР.
е) нет режима закрытого общества;
ж) нет прежней системы кадрового резерва (институт номенклатуры разрушен вместе с КПСС; частичным заменителем номенклатуры выступают кадры спецслужб), а соответственно, нет и контроля за вертикальной и горизонтальной мобильность, то есть социальной структурой общества;
з) ментальная и психологическая опора режима – периферия, консервативная и депрессивная среда, не имеющая шансов и ресурсов справиться с последствиями распада советской социальной инфраструктуры. Элита – оппортунистична и продаст нынешнее руководство, как только режим начнет трещать. В институциональном отношении режим опирается на силовиков (включая суд).
Для модернизационных рывков у нынешней российской власти нет ни сил, ни ресурсов, ни идей, ни лидеров. Режим сознает необходимость модернизации, но боится ее, поскольку любая трансформация сопряжена с реальным риском потерять всю полноту распорядительной власти, которой он сегодня располагает. Сравнение путинизма с «авторитаризмом» более сложно, поскольку типология авторитаризма более многообразна. Путинизм имеет мало общего как с формами традиционного авторитаризма (патернализма, султанизма), так и с формами авторитарного транзита (недемократических режимов, проводящих политику модернизации экономики, как это было в Южной Корее, в Сингапуре или на Тайване). Он отличается и от известных типов постколониального деспотизма в африканских государствах или военных «хунт». Однако некоторое сходство можно установить. Это
а) квази-персоналистический характер режима (представление о том, что «все решает Путин»); сужение или деградация сферы политического (публичных обсуждений целей политики и цене или средствах их реализации); превращение правительства в технический аппарат исполнения «воли автократора» (большинство министров в российском правительстве – технические специалисты, исполнители, а не политики, выдвиженцы партий, победивших на парламентских выборах; поэтому они не несут ответственности перед избирателями за проводимую «национальным лидером» политику);
б) усиление «традиционализма», консервативных интересов и антимодернизационных ориентаций;
в) снижающееся качество управленческого персонала, вызванное особенностями подбора кадров, селекцией «человеческого материала»;
г) быстрый рост коррупции, захватывающей все сферы государственного устройства; Коррупция оказывается мощным механизмом интеграции (подкупа как населением государственных служащих, так и государством – населения). Она – реакция на примитивность («ручной» характер) управления, на неэффективность государства. Административный произвол возникает как следствие недифференцированности власти, соединение в одной точке законодательной и исполнительной функции. Открыто признаваемая руководством страны коррумпированность системы означает неспособность власти справиться с функциями государства и требование принять сложившуюся клановую систему, частно-корпоративный характер государственной власти в стране как факт или особенность нынешнего безальтернативного порядка.
«Персонализм» режима – внешний. «Путин» — не творец нынешнего режима, а псевдоним или номинальное выражение для сложившейся расстановки сил в самом узком круге лиц, вырабатывающих и принимающих все важнейшие кадровые и экономические решения. Он в большей степени зависит от этого круга выходцев из спецслужб, контролирующих ключевые отрасли экономики или важнейшие институты, чем «они» от него. Он не определяет состав этого круга, в лучшем случае он – арбитр конкурирующих между собой группировок. Ни личные его способности, ни стиль управления (тактика проведения «спецопераций» против намеченных групп влияния или интересов) не позволяют видеть в нем государственного лидера. По существу, его политика не выходит за рамки решения проблем адаптации к внешним изменениям. Отсюда – разнообразные суррогатные формы псевдоинституциональных инноваций и медийной «демократии» – Общественные палаты, движения «наших», послания к Федеральному собранию и т. п. Путин не задает программу деятельности бюрократии, а пытается приспособиться (удержать рутинную конструкцию бесконтрольной власти) к нарастающим явлениям децентрализации господства и возникновению новых источников влияния.
Персонализм сложившейся системы власти отражает аморфность или архаичность российской институциональной системы. Именно эта недифференцированность и опознается нами (ошибочно) как выражение личностной власти, как концентрация власти «в одних руках». Но этот персонализм дан в ослабленном варианте: власть все еще ориентируется на соблюдение конституционных сроков президентства. А это значит, что упомянутый узкий круг не считает Путина достаточно авторитетным и надежным для обеспечения устойчивости режима и принимает во внимание необходимость хотя бы формального учета легальных процедур. Нужны, пусть даже декоративные, формальные демократические институты: парламент, «независимый» суд, выборы. Но это не та ситуация, когда власть рассматривает себя как единственный источник права и законности, Для утверждения «подлинного авторитаризма» ресурсов нет. Поэтому режим использует два идеологических ключа: имитационный традиционализм дополняется модернизационной риторикой (и у Путина, и у Медведева): «необходимостью инновационного развития», увеличения человеческого капитала, борьбой с коррупцией и с «правовым нигилизмом», хотя дальше слов дело не идет.
В российскую структуру власти (в отличие от азиатских драконов и Японии) не включены отношения с собственно традиционными институтами, типа чеболи, дзайба?цу или с аналогичными полуфеодальными образованиями или общностями вроде китайской диаспоры в Азии. Нет ни аристократии (бывшей политически значимой в Испании при Франко), ни политически влиятельной католической церкви (как в Португалии), или – как в других странах – богатых и влиятельных этнических меньшинств. Для традиционного авторитаризма в России нет ни почвы, ни соответствующего человеческого материала. Никто здесь с РПЦ или с муфтиями влиянием делиться не собирается. Во всяком случае – это не действенный традиционализм иранских аятолл и Ахмединеджани, не агрессивный ислам в Малайзии. Церковь (РПЦ) в России используется либо как барьера против вестернизации («особая русская цивилизация»), либо в качестве символического ресурса этноконфессионального единства, эмблематики величественного прошлого империи.
«Подлинный» авторитаризм не нуждается в выборах как в плебисцитарной санкции своей легитимности. Ни Кадафи, ни Франко, ни Хусейн, ни Чан-Кайши и проч. не устраивали периодических инсценировок смены власти или одобрения проводимого ими политического курса. Напротив, «путинизму» выборы как средство демонстрации массовой поддержки крайне необходимы. Электоральная «демократия» в российском варианте заменяет демократическую систему, замещает механизмы политического целеполагания и политической ответственности (а значит – партийной конкуренции, парламентского контроля и т. п.).
Путинский режим опирается на не имеющие никакой связи с традиционализмом структуры политической полиции (советские по происхождению, но не советские по функции), сохраняющие монополию на средства принуждения и управления. Функции политической полиции радикально изменились: она уже не является «вооруженным отрядом КПСС», охраняющим интересы партократии, инструментом надзора и контроля за кадрами, за каналами массовой вертикальной и горизонтальной мобильности. И это уже не средство всеобщего устрашения и дисциплинирования, принуждения к «единомыслию» и лояльности, профилактических репрессии против инакомыслящих. Сегодня политическая полиция – не столько инструмент для власти, сколько она фактически сама стала властью. Органы, сохраняющие монополию государственного насилия, в условиях кризиса всех систем управления в середине 1990-х годов оказались единственной организованной силой, казавшейся тогда высшему руководству последней надежной опорой для себя. Но дело не только в удельном весе соответствующих «сотрудников органов», сколько в изменении практики управления. Обеспечивая принудительное, но незаконное или слабо легитимированное перераспределение собственности, финансовых потоков, административного влияния, став теневой частью политического руководства, спецслужбы превратились в субститут прежней плановой регуляции экономики (квази-государственного регулирования) и суррогат кадрового резерва для власти.
Включившись в борьбу за собственность и за влияние, политическая полиция неизбежно утратила свой функциональный характер: из инструмента проведения определенной политики, задавшейся партийной номенклатурой или российской властью после краха СССР, она сама стала частью политической власти (принятия решений, целеполагания). Руководство политической полиции не только апроприировало ключевые позиции в рыночной экономике (в полугосударственных и государственных корпорациях), но, войдя в состав политической верхушки, ответственной за выработку стратегического курса страны, ставит и решает задачи, что, по сути дела, полиции не свойственно, она для этого не приспособлена. В таких условиях исполнительная бюрократия начинает сама задавать себе цели управления. Бюрократия, не имеющая противовесов и контроля, внешних инстанций целеполагания, работает только на себя. Что мы и имеем в случае «путинизма»: целями национальной политики при Путине оказываются задачи самосохранения тех, кто оказался у власти. Дискредитация «лихих 90-х» направлена не просто на «правительство реформаторов», а на саму идею реформирования системы, модернизации государств и общества.
Главным ресурсом нынешней власти, указывающей на ее происхождение, остается сочетание легальных и нелегальных (тайных, секретных) методов, характерных для работы спецслужб: инициирование разного рода провокаций, судебных процессов, войны на Кавказе, конфронтации с ближайшими соседями получают обязательное законодательное, юридическое оправдание и оформление.
Дело не в самих чекистах и даже не в собственно политической полиции, а в том, что присущая им практика исключения из общих правил (на то она и «тайная полиция», особый отдел, «специальная служба») была распространена на всю область публичной жизни. Политика руководства страны направлена на принуждение людей к тому, чтобы признать тождество узкогрупповых или ведомственных, даже – корпоративных интересов в качестве национальных, государственных, то есть интересов «всего целого». Это означает исключение «общества» не просто из политики, а из числа факторов, подлежащих учету, принятию во внимание теми, кто обладает властью. Действующий суд в этом плане включается в процесс подавления общества и разрушает саму идею права или правосудия, справедливости, что и придает особый вкус нынешней атмосферу в стране. Законы принимаются такие, которые отстраняют участие общества в делах, имеющих публичный интерес, общее значение. Отсюда начинается то отчуждение от политики, та массовая апатия, которая является реакцией на осознание самого факта «что сделать ничего нельзя». Это не какой-то архетипический монархизм или любовь к крепостному состоянию, это понимание людьми реальности и собственной беспомощности перед организованной властью.
Закрытость власти предполагает отсутствие механизмов публичного обсуждения признаваемых обществом в лице парламентариев политических целей. При таких условиях установление ответственности за правомерность используемых политических средств оказывается невозможным. Персонализм – это иное выражение нелегальности политики в современной России, неинституционализируемости права. Но его нельзя уподоблять вождизму времен культа личности.
Нынешняя ситуация непрозрачности высокой политики (сферы принятия решений) является следствием недифференцированности институтов власти. Но, заняв все важнейшие стратегические позиции во власти и ключевые позиции в экономике и управлении, выходцы из спецслужб неизбежно оказываются в конфликте с собственными корпоративными нормами. С определенного момента уже нельзя говорить об их единстве. Функции тайной политической полиции, равно как и других видов полиции (в меньшей степени – армии) радикально меняются – они работают не на «систему» в целом, а на экономические интересы определенных кланов. Как только появляется право распоряжения собственностью и экономическими ресурсами, возникают столкновение материальных и властных интересов, стремление перевести ресурсы власти в частные капиталы, что, естественно, вызывает конфликт интересов. Процессы латентной децентрализации власти и появления конкурирующих между собой скрытых групп интересов (корпоративных, региональных, финансово-административных) определяют содержание нынешней внутренней и внешней политики в стране – распил бюджетов, рейдерство, попытки монополизации или приобретение льготных условий для ведения бизнеса. Жесткая борьба за власть разных групп интересов чиновничества и связанного с ним бизнеса выступает (пока) заместителем террора. (Разговоры о модернизации здесь могут также служить инструментом или симптомом внутривидовой борьбы между своими).
Подытожу все сказанное: «путинизм» – это система децентрализованного использования институциональных ресурсов насилия, сохранившихся у силовых структур, оставшихся от тоталитарных режима, но апроприированных держателями власти для обеспечения своих частных, кланово-групповых интересов. Режим неустойчив, с сомнительными шансами в перспективе на воспроизводство или мирный порядок передачи власти.

Татьяна ВОРОЖЕЙКИНА
Авторитарные режимы ХХ века и современная Россия: сходства и отличия (Тезисы выступления)

1. Если Л. Д. Гудков, говоря о природе путинского режима, соотносил его с различными формами авторитаризма в других странах, исходя из внутренних характеристик самого этого режима, то задачу свого выступления я вижу как прямо обратную – в том, чтобы представить, конечно, в самом схематичном виде внешне вехи для возможного сопоставления путинского режима с теми видами или типами авторитаризма, которые существовали в ХХ веке.
2. Для чего это нужно?
Я думаю, что соотнесение нынешнего российского режима с теми типами авторитаризма, которые существовали в других странах, позволяет:
Во-первых, получить более четкое представление о характере институтов российского режима, его природе и физиологии;
Во-вторых, включить Россию в мировую историю. С моей точки зрения, представление об уникальности российского политического режима несколько преувеличено.
3. В самом общем виде авторитарные режимы ХХ века можно разделить на традиционалистские и модернизаторские (режимы авторитарной модернизации). Внутри последних – авторитарно-популистские режимы.
Традиционалистские режимы возникали в условиях начавшегося разложения традиционных структур. Их характеризовало:
o Полное отсутствие представительной политической системы или ее полная имитация (военные диктатуры Центральной Америки проводили выборы с самой прилежной регулярностью).
o Высокий уровень политических и социальных репрессий, отсутствие свободы слова, запрет на любые формы автономной социальной и политической организации.
o Основным способом борьбы с оппозицией было физическое уничтожение ее участников.
o Персоналистский характер режима. Это был режим личной власти, личная диктатура, не опосредованная институционально.
o Важнейшей характеристикой этого типа режимов было полное, нерасчлененное единство власти и собственности.
Примеры:
o диктатура клана Сомоса в Никарагуа (1934—1979)
o диктатура Трухильо в Доминиканской Республике (1930—1961)
o диктатура Фердинанда Маркоса на Филиппинах (1965—1986)
o диктатура Мобуту в Конго (Заир) (1965—1997)
1) Все перечисленные диктаторы и/или их семьи владели огромной собственностью в своих странах (а иногда и за их пределами).
Трухильо принадлежали 70% обрабатываемых земель, на принадлежавших ему предприятиях была занята большая часть экономически-активного населения страны, состояние семьи было составлено из активов, конфискованных у убитых и высланных политических противников. Сомоса владели 50% обрабатываемых площадей и большей частью дорогой недвижимости. Все без исключения латиноамериканские диктаторы такого типа были выходцам из репрессивных структур, начальниками национальной гвардии и полиции.
2) Вторая особенность этих режимов, заключалась в том, власть диктатора, будучи властью де факто, время от времени оформлялась через формальные институты.
Трухильо, находясь у власти с 1930 по 1961 год, был президентом страны в 1930—1938, и, затем в 1942—1952. Интересно, что в 1954 г. Трухильо, не будучи формально президентом Доминиканской Республики, а лишь ее представителем в Организации американских государств, совершил визит в Испанию, где его принимал лично Франко, а оттуда в Италию, где Папа Римский наградил его Орденом большого креста. Точно также не были все время президентами Сомоса-папа и два его сына, правившие в Никарагуа 45 лет: время от времени их сменяли на этом посту верные соратники.
3) Эти режимы не были традиционными, султанистскими (по терминологии Хуана Линца) авторитарными режимами – они возникли в результате социальных сдвигов, вызванных разложением традиционных аграрных структур и начала индустриализации в этих странах. Тем не менее, начавшийся процесс модернизации в этих странах был плотно блокирован в результате указанных особенностей политических режимов: нерасчлененного единства власти и собственности, политического господства, не опосредованного институтами, хотя с формальным соблюдением конституционных формальностей.
Режимы так называемой авторитарной модернизации:
В большинстве случаев режимы этого типа возникли в результате кризиса в ходе самого процесса индустриализации, при переходе от легкой к тяжелой его фазе. К этому типу можно отнести авторитарно-бюрократические режимы в Бразилии, Аргентине, Уругвае и Чили в 1970-е – 1980-е гг., франкистский режим в Испании, военный режим в Греции 1967—1974 гг., режим Сухарто в Индонезии (1968—1998), авторитарные режимы в Юго-Восточной Азии (Тайвань, Южная Корея, Сингапур), с определенным оговорками – турецкие военные режимы 60-х – 1980-х гг.
К основным характеристикам этих режимов можно отнести следующие:
1) Авторитарная институционализация системы политического господства даже в тех случаях, когда формальная представительная система была разрушена. В Бразилии 1968—1985 гг. регулярно проводились парламентские выборы, которые никакого отношения к реальной системе власти не имели. Однако, пост президента каждые 5 лет замещал генерал, который был старший по званию и по выслуге лет в Вооруженных силах. Даже в тех из этих режимов, которые возглавлял персональный лидер (Франко в Испании, Сухарто в Индонезии или Пиночет в Чили) существовала система институционального перераспределения реальной власти и ответственности (правящие партии – Фаланга в Испании и ГОЛКАР в Индонезии, военная хунта со сменяемым – в соответствии с воинскими званиями и выслугой лет – составом в Чили).
2) Эти режимы можно разделить на две группы в соответствии с их экономической стратегией.
• Первая – Испания, Бразилия, Индонезия, ЮВА – были ориентированы на существенное, иногда решающее участие государства и госсектора в экономике. Государственный дирижизм и протекционизм по отношению к частному сектору стали основой экономических успехов («экономических чудес») в этих странах в 1950е (Испания), 1960—1970е (Бразилия, Индонезия, ЮВА).
• Вторая группа – это так называемые авторитарно-бюрократические режимы второго поколения в Южной Америке в 1970-е – первой половине 1980-х гг. Их экономическая стратегия была ультра-либеральной, ориентированной на полный отказ от государственного регулирования и демонтаж госсектора.
Единственным экономически успешным из этих режимов был чилийский (1973—1989). Экономическая успешность чилийского режима со второй половины 80х гг. была связана прежде всего с четким разделением государства и собственника. Государство ушло из собственности, за исключением добычи меди, полностью. У него не было своих экономических интересов как собственника, и оно не контролировало собственника через механизмы прямой и завуалированной коррупции, через взимание дани и т. п. По данным «Трансперенси Интернешнл», Чили наименее коррумпированная из всех латиноамериканских стран, при чем далеко оторвалась от их основного массива, и это было создано режимом Пиночета.
Там, где военные диктатуры не смогли разделить власть и собственность, как, например, в Аргентине в 1966—1972 и в 1976—1983, никакой экономической модернизации осуществить не удалось, и экономический крах был оглушительным.
3) Все эти режимы были порождены глубоким социальным расколом в обществе, иногда принимавшим форму революции и гражданской воины, и потому были в высшей степени репрессивны (контрреволюционны) и в социальном, и в политическом плане. В социальном плане они носили «исключающий» характер – первоначальный экономический успех и стабилизация были везде достигнуты за счет резкого сокращения доли наемных трудящихся в потреблении, главным образом путем ликвидации независимых профсоюзов. В политическом плане это означало ликвидацию (или выхолащивание) представительных органов, ликвидацию свободы печати, запреты на занятия политической деятельностью, официальные репрессии против инакомыслящих и экстраофициальный террор («эскадроны смерти»).
Хочу сделать две важные оговорки:
4) С моей точки зрения, эти режимы не могут рассматриваться как осуществившие модернизацию в собственном смысле слова, поскольку я полагаю, что модернизация – это комплексный процесс, центральным звеном которого является модернизация социальных отношений, отношений господства. Таким образом, понятая модернизация во всех перечисленных случаях осуществляется после политической демократизации.
5) С моей точки зрения, социально-экономическая политика этих режимов ни в коей мере не способствовала последующей демократизации. В двух наиболее успешных случаях – Испании и Чили – демократизация была осуществлена не благодаря, а вопреки авторитарным режимам. Так Чили была единственной страной Латинской Америки с сильными «нелатиноамериканскими» политическими институтами, с партиями, отражавшими социальные интересы, и эта система выдержала. А во всех остальных странах многообразное негативное воздействие авторитаризма на общество оказалось очень глубоким и отнюдь не способствовало последующей демократизации. В частности потому, что экономическая модернизация и либерализация 1970—1980 гг. сопровождалась попытками военных диктатур превратить репрессивное государство в орудие радикальной перестройки общества «сверху вниз», восстановления иерархических структур и моделей поведения, которые отвечали бы представлениям военных о правильной организации общества.
Тем не менее, для последующего сравнения с путинским режимом важно подчеркнуть две уже описанных характеристики этих режимов – авторитарную институционализацию и отделение власти от собственности.
Авторитарно-популистские режимы:
К режимам так называемой авторитарной модернизации могут быть отнесены и латиноамериканские авторитарно-популистские режимы Варгаса в Бразилии (1930 -1945), Перона в Аргентине (1943—1955) и, особенно, режим Институционно-революционной партии в Мексике (1934—2000).
С правыми, авторитарно-бюрократическими режимами их роднили корпоративистская трансформация представительных институтов, иначе говоря, полное выхолащивание последних, репрессии и преследования оппозиции, ограничения свободы слова. Хотя масштаб политических репрессий был здесь существенно ниже, чем даже в условиях самого вегетарианского из авторитарно-бюрократических режимов – бразильского 1964—1985 гг.
Главное же отличие авторитарно-популистских режимов от авторитарно-бюрократических заключалось в их иной социальной направленности. Они были включающими в социальном отношении, т. е. опирались на широкую социальную коалицию эпохи быстрой индустриализации – большинство городских наемных трудящихся, предпринимателей, занятых в замещении импорта, средних слоев, связанных с государством, государственной бюрократии.
Наиболее интересный для нас случай – это режим Институционно-революционной партии в Мексике. Ему удалось дольше всех их этих режимов сохранять популистскую социальную коалицию (до начала 1970-х годов). И соответственно, социально-экономическую стабильность и политический консенсус, лежавший в основе устойчивого экономического роста (6,5% среднегодовые темпы в 1950—1970 гг.) Социальный контракт, обеспечивший феноменальное политическое долголетие этого режима, включал обмен политических прав и свобод на перераспределение дохода в пользу средних и низко доходных групп населения через государственно корпоративистские механизмы.
Для режима ИРП, больше чем для какого-либо иного из режимов этого типа было характерна высокая степень единства власти и собственности. Наличие партии-государства, огромного госсектора в ведущих отраслях экономики, всепроникающее государственное регулирование породили огромный слой государственной бюрократии, имевшей собственные экономические интересы и, соответственно, всепроникающую коррупцию.
Вместе с тем, в основе политической устойчивости этого авторитарного режима, который Марио Варгас Льоса назвал «совершенной диктатурой», была институционализация системы власти, которая включала:
• передачу власти действующим президентом назначенному им преемнику, легитимированную через процедуру выборов плебисцитарного характера;
• устранение неопределенности, связанной с выборами;
• функционирование президентской власти как автономной и самодостаточной силы, полностью господствовавшей и в политике, и в обществе;
• формирование партии власти, которая концентрировала и монополизировала все административные ресурсы, и поглощение, кооптация или маргинализация всех остальных партий;
• полный контроль исполнительной власти над законодательной;
• вертикальный контроль федеральной исполнительной власти на уровне штатов;
• устойчивость этой системы власти держалась на важнейшем принципе, включенном в Конституцию Мексики в середине 1930-х – принципе непереизбрания действующего президента более чем на один 6-летний срок. Это означало, что каждые 6 лет происходило обновление политической элиты (новый президент приводил с собой свою камарилью), что обеспечивало постоянную вертикальную мобильность для партийной и государственной бюрократии.
К новейшим модификациям латиноамериканского популизма может быть отнесен «справа» режим Фухимори в Перу (1990—2000) и «слева» режим Уго Чавеса в Венесуэле (с 1999 г.) Будучи различными в своей экономической политике – либеральной в первом случае, этатистской и перераспределительной во втором, они едины в осуществлявшейся ими деинституционализации политической сферы:
• ликвидации представительных институтов;
• подчинения судебной власти исполнительной;
• плебисцитарный характер выборов;
• ограничения свободы печати;
• в случае Фухимори это и еще и экстраофициальный террор и репрессии против политических оппонентов.
Эти режимы оставили после себя институциональную пустыню и ликвидировали эффективные каналы обратной связи с обществом. По сути дела единственным таким каналом для Чавеса являются многочасовые еженедельные телевыступления. Я не думаю, что В. В. Путин сможет когда-нибудь выдержать конкуренцию с ним или с Фиделем Кастро по части длительности телевизионного общения с народом.
Сравнение:
Самое схематичное соотнесение путинского режима с известными формами и типами авторитаризма приводит к нескольким важным соображениям:
1. Путинский режим нельзя однозначно соотнести ни с одним из известных типов авторитаризма, существовавших в ХХ веке. Я согласна с Л. Д. Гудковым: он единичен, поскольку он является результатом процесса разложения тоталитаризма, который представляет собой единичный случай в мировой истории. Все остальные тоталитарные режимы были уничтожены в результате мировой войны.
2. В то же время, практически все элементы, кирпичи, из которых сложен этот режим, отнюдь не уникальны и известны из опыта других стран:
• Нерасчлененное единство власти и собственности, с одной стороны, и отсутствие устойчивой политической институционализации – с другой, роднят путинский режим с традиционалистским авторитаризмом олигархического типа;
• Отсутствие эффективных каналов обратной связи и культивирование прямой связи лидера и масс – с авторитарными популистскими режимами.
• Важнейшая составляющая популистских режимов – перераспределение в пользу массовых социальных слоев – представляется в целом недоступным для путинского режима. Для этого должны быть радикально пересмотрены основания всей социально экономической модели, от функционирования которой этот режим и его представители получают наибольшую выгоду.
• Практически ничего общего нет у этого режима с т.н. режимами авторитарной модернизации, для которых было характерно отделение власти от собственности и авторитарная институционализация.
Последнее обстоятельство – неспособность российских правящих и господствующих групп к институционализации авторитарного режима – уже отмечалось на прошлых чтениях в выступлении Сэма Грина. Путинский режим – это режим ad hoc, это режим избирательного правосудия и избирательного применения репрессий, это некий кисель, который не способен создать сколько-нибудь устойчивые институты авторитарной власти – за пределами властного горизонта одного человека (даже если этот человек, как считает Л. Д. Гудков, лишь псевдоним для группы теневых правителей). Это же обстоятельство – киселеподобный, неструктурированный характер режима – препятствует и структурированию социального и политического протеста против него в обществе.

Николай ПЕТРОВ, кандидат географических наук, член научного совета Московского Центра Карнеги
Технология власти: замена институтов субститутами

Я благодарен Льву Гудкову, чей доклад не только чрезвычайно интересен и глубок, но еще и очень провокативен. С ним не просто хочется спорить, но и интересно спорить, продуктивно спорить. Мне повезло и в том, что Татьяна Ворожейкина, по сути, оспорила один из важных тезисов Льва Дмитриевича – об уникализме нашего политического режима, показав его место в координатах политической систематики. В дополнение к ее латиноамериканским примерам я бы напомнил, что в пост-советском пространстве наш режим отнюдь не выглядит белой вороной. Есть много сходства между ним и тем, что мы видим в Белоруссии, Казахстане, Азербайджане, Армении, Киргизии.
В качестве некоторого мостика между тем, о чем говорил Лев Дмитриевич, и о чем буду говорить я, приведу четыре главных «но», которые возникают у меня по прочтении доклада «Природа путинизма».
1. В докладе сделан упор на то, чего у режима нет, чего ему не хватает. Между тем не менее, а пожалуй даже более важно то, все таки делает режим и цельным, и, в определенной степени, устойчивым – его внутренняя логика и архитектоника того, что в нем есть.
2. Режим внутренне весьма неоднороден, ему присуща внутренняя конфликтность, причем двоякого рода: есть конфликты системообразующие, необходимый элемент внутреннего устройства режима; а есть конфликты, разрушающие его, связанные с контрпродуктивностью работы отдельных частей системы по отношению к системе в целом.
3. Режим далеко не статичен, он изменяется. Важно поэтому попытаться понять его внутреннюю эволюцию, оценить способность режима отвечать на вызовы меняющейся среды – иными словами, резервы его выживаемости с позиции социал-дарвинизма.
4. Опасно недооценивать органичную связь между режимом и обществом. Не надо считать, что нынешний режим, как когда-то коммунистический, привнесен извне. Он вырос у нас, на нашей почве и тысячами, миллионами нитей связан с нашим обществом. В одном только обслуживании режима непосредственно участвуют миллионы людей (порядка миллиона в одной только системе избирательных комиссий).
С этим перейду к тому, о чем готовился говорить.
В 2009 г. страна вступила в череду крупных аварий и техногенных катастроф: авария на Саяно-Шушенской ГЭС в августе, пожар на военных складах в Ульяновске и крушение «Невского экспресса» в ноябре, жуткий пожар в Перми в начале декабря. Каждый из этих случаев в отдельности может быть объяснен трагическим стечением обстоятельств, промахами в том или ином ведомстве и др. Все вместе, однако, они складываются в мрачную картину лавинообразных системных сбоев и дисфункции, разлада в самых разных местах системы управления. Не хочется пророчить, но «тонких мест», где может порваться, связанных и с коммунальной инфраструктурой, и с изношенным оборудованием и т. д. у нас много, а экономический кризис создает плохой фон – и психологический, и финансовый, чтобы рассчитывать, что как-нибудь пронесет… Как и в отношении Северного Кавказа речь идет о серьезных системных накопившихся проблемах, масштабы которых на порядки превышают любые возможности оперативного вмешательства.
Я расскажу о подходе, который используется для анализа нашей политической системы и ее эволюции мною с коллегами в рамках исследовательского проекта «Сверхуправляемая демократия в России».
Сверхуправляемая демократия
Систему государственного управления, которая сложилась в России за время правления президента Путина, можно описать как сверхуправляемую демократию (СУД). Термин СУД в данном случае не означает, что нынешняя модель является демократической в своей основе. «Демократия» здесь – скорее указание на генезис, отсылка к протодемократии времен Бориса Ельцина, эволюционировавшей позднее в сторону «управляемой демократии», высшей и последней стадией которой и является СУД. Систему СУД раздирают внутренние противоречия, она не способна к воспроизводству. Она неустойчива и носит переходный характер. Это, скорее, развилка, и системе суждено либо продолжить сползание в авторитаризм, либо повернуть назад к демократии. Второй вариант представляется не только более предпочтительным, но и более вероятным. Поэтому сам термин «сверхуправляемая демократия» подчеркивает как попытку чрезмерно жесткого и централизованного – сверх пределов разумного и эффективного [1] – управления сегодня, так и уверенность в том, что на следующем этапе демократизация неизбежна.
Построенная В. Путиным политическая система логически вытекает из ельцинской и справедливо рассматривается многими экспертами как реализованная и доведенная до логического конца конструкция, контуры которой, равно как и планы отдельных частей и механизмов можно найти в разработках президентской администрации Б. Ельцина.
Другое дело, что это а) реализация лишь одной из систем трендов, накопленных во времена Б. Ельцина при подавлении остальных и изменении общего их баланса [2]; б) картина, несущая серьезный отпечаток профессионального опыта и навыков создателей, костяк которых составили выходцы из спецслужб и юридических управлений регионального уровня [3].
Есть большое число работ, где выстроенная при В. Путине политическая система критикуется с идеологических позиций: за недемократичность, недостаточный учет и согласование интересов крупных элитных групп и социальных слоев, чрезмерную роль бюрократии [4]. При этом сама система рассматривается обычно как черный ящик, без анализа ее внутреннего устройства, сочетаемости отдельных блоков, их способности к скоординированным действиям, механизма принятия решений и др.
Предлагаемая здесь оценка исходит не столько из морально-нравственных позиций, сколько из соображений управленческих – эффективности и работоспособности. Это своего рода подход к СУД с позиций политической кибернетики, акцентирующий внимание на проблемах управления и связей, способности системы к эффективному функционированию и самовоспроизводству.
С приходом в Россию экономического кризиса система СУД, помимо свойственных ей внутренних проблем, столкнулась с серьезными внешними трудностями. Последние связаны с качественно новыми вызовами, которые стали результатом как собственно кризиса, так и обусловленного им резкого сокращения ресурсной базы режима. Таким образом, значительно ухудшились условия, в которых системе приходится функционировать. Между тем, в ситуации двоевластия — неважно реального или только формального — возникшего в стране весной 2008 г, конструктивные недостатки системы только усугубились.
Говоря о нашей политической и управленческой системе, я бы хотел, прежде всего, охарактеризовать такую ключевую ее черту, важную для понимания как архитектоники системы, так и ее функционирования, как замену институтов субститутами.

Субституты вместо институтов
В путинские годы шло целенаправленное ослабление всех институтов кроме президентской власти, отстроившей собственную мощную вертикаль, и непосредственно контролируемого ею силового и правоохранительного блока. Существенная роль в изменении общей политической конфигурации принадлежала полпредам с их администрациям, ставшим важным элементом нового президентско-силового каркаса российского режима и связанному с ними всему окружному звену госуправления.
Правительство премьера не было и раньше сильным и самостоятельным, сейчас же оно и вовсе не похоже на одну команду, и во многих ситуациях выглядит как совокупность борющихся за власть и собственность группировок. Резко ослабели и потеряли остатки былой самостоятельности СМИ, политические партии и Госдума. Стали гораздо слабее губернаторы, реформированный Совет федерации, местное самоуправление. С консолидацией федеральной политической элиты упала самостоятельность крупного бизнеса и так называемых олигархов. Резко уменьшилась роль выборов.
Переход В. Путина с поста президента на пост премьера и председателя партии «Единая Россия» при сохранении без изменения большинства общих характеристик системы ослабил единственный из сохранявшихся сильными институтов – президентскую власть, приведя, тем самым к уменьшению и без того низкого уровня институционализации власти.
Ослабленные институты не в состоянии выполнять свои функции в рамках политической системы и постепенно заменяются субститутами, которые, будучи функциональными аналогами двух палат парламента, правительства и др. не обладают собственной легитимностью и полностью зависят от президента. Субституты, в роли которых выступают Госсовет и 13 консультативных советов при президенте, Совет безопасности, Общественная палата, полпреды президента в федеральных округах и их администрации, общественные приемные и др. плохи не вообще, а в ситуации, когда от них требуется играть самостоятельную роль. В отличие от институтов они не могут служить каркасом системы, структурировать ее, обеспечивать стабильность. Это, скорее, приводные ремни, обеспечивающие президенту контроль над основными сферами жизни общества, но помимо президента не имеющие, практически, никакого смысла. Важно, что в критические моменты, как, например, при ослаблении президента в момент передачи власти, подпорки в виде субститутов, теряют жесткость, а с ней и способность служить функциональной заменой институтам.
Итак, субституты – это структуры, замещающие изымаемые или ослабляемые институты, призванные обеспечить функционирование государственного механизма в новых условиях. Особенность субститутов в том, что выполняя иногда роль полноценных институтов, они, по существу, таковыми не являются, либо вовсе не будучи прописанными конституцией и федеральным законодательством, как, например, полпреды президента, либо целиком завися от президента. Их роль по воле последнего может, поэтому, изменяться в чрезвычайно широком диапазоне: от максимальной, когда их советы и рекомендации обретают форму указов и распоряжений президента, до нулевой.
Зрительный образ здесь – подпорки у оплывающих объектов на сюрреалистических картинах Сальватора Дали. Если институты обеспечивают внутренний каркас жесткости, то субституты только временно подпирают.
Общий ход эволюции институционального дизайна политической системы при В. Путине может быть описан следующим образом. Сначала экспансия президентской власти во всех направлениях приводила к ослаблению остальных институтов. Затем, когда неспособность ослабленных институтов выполнять в полном объеме свои функции в политической системе становилась очевидной, им «в помощь» создавались разного рода субституты, которые, будучи завязаны на президента и не обладая собственной легитимностью, служат не только функциональной заменой ослабленным институтам, но одновременно и инструментом дальнейшей экспансии президентской власти. Иногда, как, например, в случае с полпредами президента в федеральных округах, создание субститутов может предшествовать ослаблению институтов и способствовать перехвату власти.
Появление субститутов само по себе не является чем-то из ряда вон выходящим и присуще, вообще говоря, любой политической эволюции. Часто это является просто фазой становления политических институтов. Особенность современной российской политической системы заключается в двух моментах. 1. Институты, теряя свою роль и наполнение, не ликвидируются полностью – исчезает их содержание, а внешняя оболочка остается. Они превращаются в элемент декора, в псевдо-институты, в бледное подобие самих себя. 2. Субституты же никогда не превращаются в институты – не оформляются законодательно, включая Конституцию и конституционные законы, не приобретают независимой легитимности. Они создаются не для того, чтобы со временем заменять становящиеся неэффективными институты, а для того, чтобы подменять их по существу при формальном сохранении демократических институтов в декоративной роли.
По аналогии с теневой экономикой, доля которой в современной России составляет по разным оценкам от 40% до 60%, можно говорить и о «теневой политике», реализуемой в том числе и посредством субститутов. Доля последней высока и стремительно растет.
Механизмы ослабления институтов могут быть самыми разными. Это может быть этатизация в отношении СМИ, бизнес-корпораций и местного самоуправления; лишение/сокращение источников финансирования, включая собственную финансовую базу, с установлением жесткого контроля над финансовыми потоками в отношении политических партий, НКО и того же МСУ; ужесточение законодательства и прямое административное вмешательство, как, например, в случае выборов, губернаторов, политических партий; кадровое ослабление и создание негативного имиджа (здесь лучшим примером может служить новый Совет Федерации) и др.
Приведем параллельный перечень институтов и подменяющих их субститутов в современной России, ограничившись для простоты органами и выпустив, в частности, такие два важнейших комплексных института, как выборы и местное самоуправление.

Институты Субституты
Государственная Дума Отраслевые консультативные советы при президенте, Общественная Палата (2004-)
Совет Федерации Госсовет и его президиум (2000-), Совет законодателей (2001-)
Политические партии Политические машины госкорпораций и регионов
Независимые СМИ как источник информации Общественные приемные полпредов / ГФИ (2002; массовые закрытые соцопросы (2004-); ведомственные сети сбора информации, жалобы граждан
Правительство как центр выработки стратегических решений Администрация президента, президиум Госсовета, Совбез (2000—2001), ЦСР (2000—2002), Комиссия по модернизации? (2009-)
Правительство как орган текущего управления «малый Совбез» (2000-); Совет по нацпроектам; администрация президента; Госкорпорации
Федеральные и региональные структуры исполнительной власти Полпреды в федеральных округах, ГФИ
Многое из того, что кажется институтами, на поверку оказывается субститутами. Даже «Единая Россия» – это не партия власти это субститут партии власти. Как понять? Она не отбрасывает тени и не отражается в зеркале. Если говорить серьезнее, она имеет нулевую степень политической автономии и представляет собой мощную иерархизированную сеть, передающую сигналы, главным образом, сверху вниз. При этом она, практически не имеет встроенного механизма управления и управляется извне.
С приходом Д. Медведева на пост президента субституционализация нашей политической системы достигла своего крайнего значения, можно даже сказать, дошла до абсурда. Функциональному клонированию подвергся последний остававшийся сильным ее институт – институт президентской власти. Медведев – субститут президента. Вернее, Медведев – выхолощенный институт, а Путин – субститут президента и по совместительству премьер.
Субституционализация политической системы – это всегда ее упрощение, примитивизация. Это и перевод системы в режим ручного управления, что чревато серьезной неустойчивостью в момент смены «главного пилота» на которого замкнуты все нити субститутов.
Поскольку субституты заменяют не сами институты, а их функции, и при этом у демократического института, как, например, парламента, может быть много функций, одному институту может соответствовать целый ряд субститутов. При этом, однако, ряд функций того или иного института, которые не нужны власти или нужны, но власть не отдает себе в этом отчет, могут вообще никем не исполняться.
Проиллюстрируем последнее на примере выборов, как одного из важнейших демократических институтов.
Выборы и субституты выборов
Итак, в части легитимизации власти выборы подменяются новым порядком назначения губернаторов президентом с последующим утверждением региональным ЗС, и непрямыми выборами глав муниципальных образований из числа избранных депутатов. В части осуществления обратной связи между властью и обществом выборы призваны заменить общественные приемные и воссоздаваемая Кремлем система жалоб и предложений трудящихся. Выборы как способ оценивания гражданами эффективности действий власти, их результатов подменяют ГФИ, закрытые социологические опросы, специальные разрабатываемые Кремлем системы мониторинга ситуации в регионах, основанные на большом числе индикаторов. Выборы как механизм политической конкуренции и отбора кандидатов и программ подменяются разного рода консультациями с группами влияния и лоббированием со стороны тех же групп, включая и коррупционные механизмы.
Как это работает при определении кандидата на пост губернатора?
В одном американском фантастическом романе вместо всеобщих президентских выборов описывается сложнейшая система выявления идеально среднего избирателя, которому единственному и предстоит сделать выбор между кандидатами. С новой системой наделения должностью губернаторов (в Кремле обижаются на «назначения») мы примерно к этому и пришли. Сейчас с заранее объявляемым списком номинированных на должность кандидатов между ними разворачивается настоящая предвыборная борьба (стоит, например, вспомнить бешеную активность, которую развил осенью 2009 г. так и не переутвержденный на пост свердловский губернатор Э. Россель). Так что выборы, можно сказать, есть. Только избиратель на них один-единственный (или теперь два?).
Остается еще ряд функций выборов, включая две важнейшие, с подменой которых у властей проблемы. Это «сброс пара» – выборы как способ выявления и одновременно снижения социальной напряженности, и выборы как катализатор процессов политического развития.
Что касается первого, то, потенциально весьма опасным для Кремля представляется отказ от прямых выборов губернаторов, закрывающий возможность локализации и купирования общественного протеста в случае недовольства местной властью, и переводящий стрелки на самый верх. Чрезмерно жесткой представляется и вся нынешняя избирательная система: с запретительно высокими порогами для попадания в парламент, административным произволом в отношении хоть чем-то не устраивающим федеральные и местные власти партий и кандидатов, исключениями протестных кандидатов и опции «против всех». Блокируя парламентские, системные формы общественного протеста, реализуемые через выборы, и выталкивая из парламентов – федерального и региональных – профессиональных политиков, власть сама создает себе серьезную проблему, которую пытается, и опять неадекватно, решить, используя для этого грубую полицейскую силу и судебное преследование.
Было бы неправильно недооценивать эту проблему, глядя на относительную малочисленность нынешних маршей несогласных. Во-первых, уже сейчас, не имея нормально работающих механизмов обратной связи с обществом (в том числе и из-за ею же ослабленных выборов), власть всякий раз не знает чего ждать и реагирует с большим превышением. Во-вторых, если сегодня протест возникает на крайне благоприятном для власти социально-экономическом фоне сытости и стагнации, то завтра, когда пряники для раздачи закончатся, а власти волей-неволей придется решать задвинутые на время задачи модернизации и осуществлять реформы, в том числе и болезненные для крупных социальных групп, потенциальная опасность резкого сокращения пространства для публичной политики и исключения из нее профессионалов станет намного более серьезной.
Субститутами могут быть не только отдельные узлы системы, но и целые блоки. Это видно на примере кадров. Кадры – это та проблема, с которой власть столкнулась достаточно давно и серьезно, и понятно почему. Тот прилив во власть новых людей, которые был обеспечен 10 и более лет назад через публичную политику и связанные с ней механизмы мобилизации, рекрутирования и подготовки кадров, закончился. Проблема встала во весь рост. Интересно посмотреть, как власть пытается с ней совладать.
Кадры решают?
Подход власти к проблеме кадров – хороший пример того, как власть способна искать и находить максимально простые – до примитивного – и неадекватные ситуации решения. Если нет кадров, первое, что приходит в голову, – понять, почему их нет и где те механизмы, которые обеспечивают их воспроизводство. Вместо этого власть сейчас предложила идею кадрового резерва. Как она выглядит на практике? Посмотрим, как получилась кадровая сотня Медведева, которая произвела такое хорошее впечатление на экспертов и внутри страны, и за рубежом. Она получилась следующим образом. Согласно объяснениям Нарышкина, им и Сурковым было определено порядка двух сотен экспертов, очень уважаемых людей, имена которых никто, кроме них, не знает. Все делалось абсолютно непублично. Каждый из этих экспертов составил список тех, кого он считает наиболее достойными людьми. А потом администрация президента свела эти списки воедино.
Возникают сомнения в том, как это проводилось, насколько их свели или насколько подогнали под чей-то личный список. Но возник список из тысячи человек, из которых выбрали сотню самых положительных, самых привлекательных людей и объявили, что это и есть кадровый резерв президента, а дальше будут кадровые резервы на других уровнях власти.
Почему такой подход не в состоянии решить проблемы? Можно, допустим, найти приличных людей. Но проблема системы не в том, что люди, которые сидят на разных позициях, неприличные. Можно посмотреть на лица власти сейчас и согласиться с теми, кто говорит, что вполне они себе интеллигентные. Но устройство системы такое, что все эти люди не образуют эффективно действующий механизм. И до сих пор не видно ни осознания этого, ни попытки изменить ситуацию и исправить этот механизм.
Как это работает? Посмотрите на назначение губернаторов последнего года. После того как в прошлом году назначили сначала Бориса Эбзеева в Карачаево-Черкесии, а потом Никиту Белых в Кировской области, у некоторых возникла иллюзия, что мы видим новую систему назначений, подбора людей, где все-таки критерий наличия опыта в публичной политике, молодость играют какую-то роль. Назначения, которые сделаны в этом году, — совсем другого рода. Они продолжили не новую, а старую, аппаратно-бюрократическую линию. Исходной позицией является то, что страна – это огромная корпорация. В ней есть разные отделы, департаменты, в том числе и регионы. И легко человека из одного отраслевого департамента пересадить в департамент региональный, предполагается, что он справится с ситуацией. Отсюда замминистра сельского хозяйства можно назначить губернатором чужой для него аграрной области, а министра – губернатором другой, более крупной области. Когда ищется кандидат в губернаторы Мурманской области, там предлагается более сбалансированный подход и предлагается человек, у которого есть опыт работы на подводных лодках и опыт руководства комитетом по рыбе, что является важным для Мурманской области. Две эти составляющие делают человека абсолютно пригодным к тому, чтобы возглавить регион. И не просто возглавить, а возглавить его в ситуации кризиса.
Субституционализация и принятие решений
Помимо собственно кадров, которым при неработающих институтах и слабости публичной политики неоткуда взяться, есть и проблема принятия решений. Если нет институтов и основанных на них механизмах принятия решений, позволяющих учитывать интересы различных элитных групп, то а) должны изобретаться альтернативные способы принятия решений; и б) качество принимаемых решений и их своевременность падают.
Нулевые чтения, праймериз
Нет системы, автоматизма, четких универсальных правил игры, ясности на будущее.
Каждый раз когда появляется какой-то новый масштабный проект, под него создаются специальные управленческие структуры. Это было с нацпроектами, теперь это повторяется с президентской комиссией по модернизации и технологическому развитию экономики [5]. Показательно и то, что даже работа по реализации ежегодных президентских посланий проводится по «специальной» управленческой схеме с рабочими группами в президентской администрации, сейчас и в Минрегионразвития, и в каждом регионе.
Система принятия решений все чаще дает сбои. Наиболее яркие случаи, когда уже сделанное и объявленное решение приходится существенно корректировать или даже отменять, это замена ЕСН страховыми платежами, вступление в ВТО с Таможенным союзом, закон о регулировании торговой деятельности, повышение транспортного налога и последующий отказом от него. Во всех этих случаях решения, принятые премьером волевым образом в отсутствие работающей системы согласования интересов, оказывались недостаточно сбалансированными и впоследствии они изменялись или отменялись под давлением обстоятельств, и тоже волевым образом. Можно привести еще целый ряд эпизодов: резкое заявление премьера по И. Зюзину – Мечелу, вызвавшее обвал на рынке, «дело Чичваркина», Черкизон и много других более мелких случаев, когда непродуманное и неумелое вмешательство властей, осуществляемое часто в чьих то корпоративных, ведомственных или даже личных интересах ведет к серьезным имиджевым и экономическим потерям для страны. Есть, наконец, странная и в целом контрпродуктивная газовая война с Украиной января 2009 г., она не только больно ударила по имиджу России, и привела к прямым финансовым потерям от недопоставок газа, но и способствовала существенной утрате Газпромом в 2009 г. позиций на европейских рынках.
Причинами участившихся сбоев с принятием решений являются: уменьшение общего объема ресурсов и обострение конкуренции за них, необходимость принятия нестандартных решений в более жестких временных условиях, низкая управленческая эффективность и пресловутое ручное управление при недостаточной квалификации управленцев, отсутствии фильтров и механизмов защиты от дурака. К тому же деинституционализация и субституционализация ведут к уходу дискуссий по важнейшим проблемам из публичного пространства вглубь, в недра административной системы, где субординация «затыкает рот» чиновникам и возможны только межведомственные сшибки.
Работоспособность субститутов напрямую связана с рейтингом. По сути, сами субституты – это тот же рейтинг, прорастающий в разные стороны. С его понижением упадет и функционал субститутов – «высота и жесткость костылей».
Рейтинги
В свое время генерал полиции В. Черкесов в своем удивительно откровенном выступлении по поводу «войн спецслужб» говорил, что чекисты – это крюк, на котором повисло постсоветское общество и который не дает ему упасть в бездну и разбиться вдребезги [6]. Если чекисты – это внутренний крюк, то рейтинги доверия лидеру – крюк внешний. При отсутствии сильных институтов, доверие лидеру – это единственная база легитимности, база, обеспечивающая относительную политическую стабильность системы, не дающее ей «упасть в бездну и разбиться вдребезги».
Рейтинг доверия В. Путину зашкаливает в настоящее время на уровне почти 80%. В кризис логично ожидать снижения рейтинга. …Проблема рейтинга, который начал снижаться, и страх перед повторением «монетизационных» социальных протестов 2005 года, заставляющие правительство тратить колоссальные средства на рост зарплат и пенсий.
Нет двух рейтингов: Медведева и Путина, есть только один – Путина и его отражение, будь то рейтинг Медведева или даже голосование за ЕР. Медведев за два года не сделал ничего, чтобы выстроить собственный рейтинг. Он был и остается тенью Путина, его подретушированной фотографией для внешнего использования.
Интересная работа Дэна Трейсмана, который показал прямую связь рейтинга российского президента (Ельцина и Путина) с ростом доходов: экономики и населения. Сейчас экономическое здоровье пошатнулось, но правительство упорно продолжает популистский курс – уже не благодаря экономике, а вопреки ей. Понятно, что долго так продолжаться не может, поэтому, если кризис продлится дольше, чем на это закладывается правительство, то в какой-то момент подпирать рейтинг окажется нечем. И рейтинг, который все это время искусственно поддерживался на высоком уровне (в том числе и бодрячеством чиновников и официальных СМИ по поводу кризиса), может рухнуть.
Все это делает не только В. Путина, но и всю систему заложниками рейтинга. Начиная с какого то момента не рейтинг работает на систему, а она на него.
Окно возможностей
Обрисованная мной картина дает мало оснований для оптимизма. Года полтора назад можно было говорить о том, что существенная модернизация политической системы неизбежна. И дело было не в том, что в условиях ожидавшейся журналистами и некоторыми экспертами оттепели, власть инициирует политическую либерализацию сверху, а том либерализация политической системы как способ ее выживания перед лицом новых вызовов и импульсов снизу. Если еще некоторое время назад, в первой половине этого года, власть, испугавшись кризиса, предприняла ряд шагов, направленных на смягчение избирательных практик, на введение некоторых элементов политической конкуренции, пусть и ограниченной рамками «Единой России», но все же, на диалог с регионами, то сейчас, похоже, все это кончилось поскольку власть уверовало в то, что самое плохое позади и не стоит усложнять себе жизнь. Похоже, надежды на ускоренную политическую эволюцию можно оставить и развитие будет происходить через кризис.
Как может происходить развитие событий в дальнейшем?
Сначала уйдет тандем, потом Путин, а с ним сверхуправляемая демократия.
С уходом высокорейтингового лидера (это может быть как собственно уход, так и падение рейтинга), как в полночь в «Золушке», преобразится весь политический ландшафт. С исчезновением волшебной силы рейтинга посыплются все субституты: карета «Единой России» превратится в тыкву, кучер – в крысу и т. д. Начнут строиться коалиции более слабых акторов, естественным образом возрастет роль институтов: правительства, Федерального Собрания, высших судов, политических партий… К сожалению, в своем нынешнем виде они вряд ли готовы к более самостоятельной роли, но важно, чтобы был запущен механизм и тогда процесс политического развития пойдет сам, естественным образом. Роль такого механизма, объединяющего действия разных частей политической системы, должны сыграть выборы, которые в отсутствие надутого рейтинга станут более конкурентными. Задача заключается в том, чтобы ситуативную стихийную институционализацию закрепить и превратить в стабильную.
Примечания
[1] Заметим, что такого рода попытки могут быть совсем не безобидны. Вместо повышения контролируемости они могут привести к полной ее утрате, как это произошло, к примеру, на украинских президентских выборах в 2004 г.
[2] Важно также отметить реактивный характер многих преобразований путинского времени и, в первую очередь, линии на резкое усиление Центра в отношениях с регионами как ответа на «региональную вольницу» конца 90-х гг.
[3] К особенностям менталитета команды «новых управленцев», не имевших, в большинстве своем, опыта ни публичной политики, ни работы на федеральном уровне, можно отнести привычку к жестким субординационным схемам, закрытость процесса принятия решений и атмосферу недоверия даже внутри ведомств, безапелляционность заявлений, безальтернативность решений и фигур, общую тягу к упрощенным решениям и схемам.
[4] См., например, Шевцова Л. Putin’s Russia: past imperfect, future uncertain / Edited by Dale R. Herspring. – 3rd ed. Rowman & Littlefield, 2007.
[5] Сам Медведев задачу Комиссии сформулировал следующим образом: «Главная задача Комиссии заключается в том, чтобы продавливать сложные решения, и я без всякого стеснения об этом говорю. В противном случае Комиссию не было бы смысла создавать: у нас есть Правительство, там много министерств и ведомств, которые свои задачи обязаны решать. Но с учётом того, что мы не со всеми задачами способны справиться, у нас огромное количество рутинных обязанностей, в которых все мы киснем, Комиссия как раз должна делать именно такую работу» // http://news.kremlin.ru/transcripts/5647
[6] В. Черкесов: «Нельзя допустить, чтобы воины превратились в торговцев» // Коммерсантъ. – 2007. – 9.10. – № 184.
Дискуссия:
Мариэтта Чудакова: Два явления в нашей жизни представляются мне особенно опасными и требующими действий активной части общества, которое здесь, собственно, собралось.
На первое — я уже не раз последние годы обращала внимание в своих текстах и встретила понимание. Это резкий разрыв между тысячами страниц опубликованных документов и отличных исследований о преступлениях советского режима – и невоспринятостью их подавляющей частью общества. Впечатление, как будто канал коммуникаций оказался кем-то перерезан. Я пытаюсь сейчас восстановить этот канал собственными усилиями.
На второе хочу обратить внимание сегодня, потому что в последние два месяца нестерпимость сложившегося положения, его самая настоящая опасность стала для меня совершенно очевидной. Последние годы мне не раз приходилось присутствовать, порой участвовать в замечательных дискуссиях, подобных нашей сегодняшней, круглых столах, высокопрофессиональных дебатах на одну, в основном, хотя и по-разному формулируемую тему: что такое сегодняшнее российское общество и каковы его подлинные червоточины, мешающие закрепиться демократическим институтам? Огромным подспорьем служит тут неустанная, филигранная работа социологов, в первую очередь Левада-центра, и сегодня мы уже слушали замечательный доклад Льва Дмитриевича. В общем-то, и доклады двух других докладчиков повествуют о том же. Но, в общем-то, помимо понятной научной ценности, политикам, общественным деятелям и просто активным гражданам, к которым причисляю и себя, эти обоснованным образом полученные данные нужны ведь для целей прагматических: помочь понять, что делать. Смею утверждать, однако, что с какого-то момента наше общее осмысление состояния общества незаметно превратилось в самоцель.
Слушая доклады, один другого фундированнее и красочнее в лучшем смысле этого слова, мы на глазах упускаем одно обстоятельство – что до новых президентских выборов в нашей осевшей, как перестоявшаяся опара, стране осталось всего ничего, с точки зрения исторической и общеполитической. И время рассуждений и обсуждений должно бы спешным образом сменяться временем действий.
А между тем атмосфера наших дискуссий всё больше напоминает атмосферу либеральных дискуссий лета 1917-го года. Здесь собрались люди, прекрасно знающие историю, следившие за этим годом, я уверена, по дням, изучавшие его, – и все прекрасно знают, о каком именно трагически закончившемся периоде я говорю.
Пора перестать упиваться и, на мой взгляд, умственно наслаждаться в какой-то степени оттенками наших оценок и выводов. В какой бы апатии не находились потенциальные сторонники либеральной идеи сегодня, что многократно доказано всеми обсчетами, подсчетами, опросами, о 2012 годе не думать совсем они все же не могут. И люди, считающие себя либералами и политиками, общественными деятелями или только активными гражданами, просто не имеют права не ответить своим предполагаемым сторонникам на вопрос – за кого они?
Сам характер дискуссий по этому поводу, на мой взгляд, следует изменить. Можно находить сколько угодно аргументов в пользу того, что ОБА ОНИ ХОРОШИ, и выглядеть при этом очень либерально. Но никуда, кроме как в болото, нас это сегодня не заведет. Настало время упростить уравнение. Вообще упрощение уравнений было в школе моей любимой операцией (хотя математика с огромным трудом давалась мне на пятерку) – и осталось таковой до сих пор. Пора упростить уравнение. И выделить сегодняшнюю и завтрашнюю политическую задачу: не допустить возвращения, так сказать, мистера Икс. Игорь Юргенс в нескольких своих выступлениях достаточно это аргументировал. Я за недостатком времени не буду умножать аргументы, хотя к осознанию этой задачи я пришла раньше, чем вообще узнала о его выступлениях. Ну, это уже факт моей биографии. Важно понять эту задачу – не допустить определенного субъекта, – как, пожалуй, единственную, которая на сегодня не должна вызывать сомнений.
Только закрепившись на одной хотя бы не подлежащей дальнейшему обсуждению точке можно двигаться дальше. А дальше продолжается, в сущности, та же операция упрощения уравнений, так как никакой Z пока в тумане не видим. Не различаем мы его, не видать. Остается всем видимый Y – при всем, кто бы и что бы ни хотел сказать против данной персоны. В критике любого из нынешних властителей мы сегодня всегда на коне – и всегда правы, в известном смысле. Но именно сегодня это абсолютно ничего нам не дает. Вот в чем мой несложный пафос. Простая математика или закон исключенного третьего, который вообще-то, в гуманитарной сфере неприменим, но в социальной, возможно, работает вот к этому нас приводит: если не Икс, то Игрек. И главной темой наших обсуждений должен стать сегодня способ действий. Потому что, во-первых, времени крайне мало, а, во-вторых, в какой именно общественной среде мы будем действовать – нам уже досконально ясно. И я предложила бы взять тут некоторую тематическую паузу.
Два месяца назад в России начала, по моему впечатлению, – очень медленно и неуверенно – возрождаться политическая жизнь. Пора создавать общественную опору для того, кто с огромным риском, я считаю, с риском для жизни своей и своей семьи, пробует ступить на это минное поле. Каковы именно будут его действия – будет зависеть в том числе и от качества этой опоры.
Каков должен быть порядок действий даже в нашей, повторяю, абсолютно апатичной среде? Пора активно, настойчиво, не митинговым способом (хотя я, естественно, никак не исключаю митинги из набора политических средств вообще), показывать, что именно произошло за предыдущие два президентских срока, когда Россия стабилизировалась в качестве страны, опасной для жизни граждан. Страны, где от них ничего не зависит, страны, где любой бизнес, от самого маленького до самого большого, стал точкой уязвимости и заставляет владельца сидеть с закрытым ртом, где бы он не находился в своей огромной стране. Где можно купить у пожарных право подвергать каждый вечер смертельной опасности жизни десятков и сотен, как мы увидели, людей. Где можно, в частности, вопреки мнению общества, в угоду чьим-то денежным интересам издать правительственный указ (только что, как известно, изданный), о сносе огромного выставочного комплекса в центре Москвы и лишить нас разом и искусства XX века, и сменяющихся выставок, на которые мы все ходили и ходим, и огромных книжных ярмарок, на которые, по общему мнению издателей, – я специально этим интересовалась, – приходила до последних дней совсем другая Москва, чем ездит на ВВЦ. Там посетителей издатели называют «шашлычниками». Не сомневаюсь, кстати, что мы для начала должны не допустить этого сноса, добиться отмены этого правительственного постановления. Наконец, можно нагло заявить, как мы слышали недавно, что человек, которому белыми нитками сшили экономическое обвинение, на самом деле причастен к пяти убийствам – и тем впрямую толкать суд к неправедному приговору. И при этом не быть привлеченным к ответственности за такие безответственные обвинения. Про экономические проблемы не говорю. Они всем очевидны.
Так вот, смысл моего выступления в том, что если мы не займемся всей этой работой срочно, не откладывая ни на один день, мы провалимся в 2012 году в такую историческую черную дыру, бездонность которой сегодня мы даже не можем ещё осознать. Спасибо.
Эмиль Паин: У нас было всё: у нас была физиология, у нас была математика. Задачи поставлены. Пора, как сказала Мариэтта Омаровна, взять паузу. Прошу!